Ксения Левонесова – Производственный роман. Коллективный сборник (страница 2)
С пропажей Белого времени, как догадывался Джонни, оставалось всё меньше. Он откинулся на стуле, разглядывая кабинет, знакомые каждой трещинкой потолок и стены. Стол напротив, как всегда, захламлён: стопки кодексов и исписанных ежедневников, пыльные архивные дела, черновики, мятые пластиковые стаканчики. При этом стол казался непривычно пустым, покинутым, что ли. И кожаное кресло, что дарили Белому на юбилей, кто-то уже стащил.
Джонни хотелось думать, что годы в одном кабинете сделали своё дело, раз он оказался единственным, кому Белый позвонил, прежде чем… Прежде чем что? Джонни не знал. В четверг вечером Белый набрал ему. Был излишне пьян, нудно и протяжно завывал в трубку, что с обеда отмечает День строителя. Динамик уловил шум дороги, и Джонни подумал тогда: Миха, походу, нацелен упиться в ноль, раз бродит ещё по городу. Белый затянул плаксивое, что отец его всю жизнь пахал на стройке, а заработал только грыжу. Гнусавил про тех, кого вечно не ценят, про одарённых, но не замеченных, оттого нужно брать своё, а не ждать подачек. Джонни презирал взрослых мужиков, которые вот так откровенно ноют, а потому убавил в телефоне громкость, отвлёкся и принялся листать каналы кабельного ТВ.
– Подельник, чтоб твою! Ты вообще тут?! – заорал Белый, и Джонни едва не выронил мобильный. – Джонни, запомни! – Это «
Звонок прервался, и Джонни обрадовался тогда, видимо, батарея села. Устал от нытья. Однако радость быстро сменилась ноющей болезненной тревожностью. Слова Белого он запомнил. Что значило: «Пара лет. Это всё ты»?
Ни утром, ни позже Белый не отвечал, телефон так и не включился. Они не были напарниками, разве что делили один кабинет. Джонни отвечал за имущественные, Миха за НОН2. И не общались особо. Здесь не столько разница в возрасте (Белый был лет на десять старше Джонни), сколько сам Миха – вечно в себе, напыщенный, даже барский. Жил бобылём и дружбы не водил. Только под пенсию, уже как пару лет, немного оттаял, что ли. Вступил в «Динамо», стал отмечаться на общих пьянках. Раз затащил Джонни к себе. В тот вечер они чертовски нарезались, и, кажется, впервые Белый заговорил о личном:
– Ты что-то за меланому слыхал?
– Это такие родинки?
Миха отмахнулся и перевёл тему. А еще, как показалось Джонни, Белый стал излишне сентиментальным в последние годы. Откопал где-то эти сувенирные часы и такую же подарочную Zippo с гравировкой «220 лет МВД». Пытался всучить зажигалку Джонни – дескать, на долгую память, но Джонни не курил, да и не любил в карманах лишнего, отчего даже ключи всегда привычно выкладывал на стол. В один из дней Белый совсем без причины обклеил стену в их кабинете грамотами. Откопал все, что были. Среди прочих ведомственных юбилейных Джонни с удивлением отметил несколько за шахматы, пусть по юниорам, но первые места. В коридоре послышалась жизнь. Насвистывая, кто-то зашаркал к туалету.
– Петров. – окликнул Джонни, и звуки стихли. – У тебя дом есть?
Под конец каждого месяца, в пору отчётных показателей Сева Петров – старший следователь Брошенки – по нескольку дней ночевал в отделе. Кряхтел невнятное, что живёт далеко и ему проще лечь в кабинете. Но Брошенка знала, Сева постарел. Цокал по этажам выгнутой дряхлой гончей. Хвастался новой диетой. На деле зеленел, сдаваясь язве. Пальцы его побелели морщинистой тонкой кожей и потеряли ловкость. Теперь он вынужден был подолгу сидеть над клавиатурой, запрокинув больные руки. Полковника ещё не давали по должности, должность уже не давали по возрасту. Мог хоть сейчас уйти на пенсию, но продолжал приходить. Признался как-то, привык настолько, что не может бросить Брошенку.
– Дежурка звонила, – хрипло отозвался Сева. – С Белым у нас, походу, ЧП.
– Что стряслось? Он жив? – Джонни сорвался к аппарату и набрал дежурку.
Оперативный дежурный Василич сонно и тяжело, точно остатки крема из тюбика, выдавил из себя:
– Обратились соседи. Трупный запах из-за двери. Ты сам-то давно Белого видел?
– С месяц, наверное. – Джонни перевёл взгляд на часы. Без пяти семь. – Василич, давай я на выезд. Ты же знаешь, мы с Михой… Прикрой на разводе. Выручай!
– Валяй, – лениво зевнул дежурный. – Только в темпе, машинка на улице.
Автор: Александр Дёмышев
Однажды в цехе
Первый день после выходных нечасто бывает лёгким. Вот и в это тягучее утро цех, грохоча всеми станками, как-то особо неласково встретил Максима. Вдобавок за парнем, шедшим к рабочему месту, ещё и Петрович увязался. Бригадир токарей-фрезеровщиков, стирая капельки пота со лба, на ходу вразумлял подопечного:
– Молод ты ещё, Максик, можешь таких дров сгоряча наломать. А мы ведь тут не сардельки штампуем! Навыдумывал, понимаешь, всяческой ерунды…
– Не навыдумывал я, Петрович, а так всё и есть, – отвечал Максим. – Докапывается до меня Эдуардыч. Но пусть не умничает, настоящую причину я знаю! Спуску ему не дам. Не посмотрю, что он тут начальник.
– Ты, Максик, это… полегче на поворотах.
– Никакой я тебе не Максик! И вообще! Лучше, Петрович, не лезь не в свои дела!
Вот такой получился разговор с бригадиром. Не самое лучшее начало рабочей недели.
А вышел сыр-бор этот весь, конечно же, из-за девушки. Да-да, Максим влюбился окончательно и бесповоротно в их новенькую сотрудницу – Людочку из отдела технического контроля. Максим и сам-то недавно устроился на этот, самый большой в городе, оборонный завод (только в прошлом году отслужил он срочную в ВДВ).
Влюбившись, пару дней Максим повитал в облаках, но вскоре кончилась эйфория. Понял, что не один он питает нежные чувства к молоденькой красотульке. Сам Герман Эдуардович – начальник цеха – положил на девчонку глаз.
«Да ему же за сорок, виски, вон, седые! – мысленно возмущался Максим. – К тому же семья у него: жена, дети школьного возраста!» Но сердце начальника – оно ведь не рядовой ВДВ, которому можно приказывать. Не крикнешь ему: «Отставить!» Не услышишь в ответ: «Так точно!»
Сильнее всего возмущало Максима то, что и Людочка вроде как не чуралась общества Германа Эдуардовича. Внимание руководителя ей, кажется, даже льстило. Издали наблюдая, как эти двое непринуждённо болтают, Максим вскипал: «И что там так долго может втирать видавший виды мужик молоденькой девушке, да ещё приобнявши её якобы невзначай?»
Из-за всех этих грустных помыслов работа в последнее время у парня не ладилась: то сменную норму не выполнит, то деталь на ровном месте запорет. Однако Максим держался как мог. До сего дня держался. В этот же раз, получив нагоняй от Германа Эдуардовича, парень сдержаться уже был не в силах. На первом же перерыве, увидав, что в кабинке контролёров ОТК Люда осталась одна, он ворвался туда как ошпаренный.
– Чего это вы с Эдуардычем тут всё время шушукаетесь? – без обиняков начал Максим.
– Производственные вопросы решаем, – удивлённо подняв глаза, ответила Людочка, а после, загадочно улыбнувшись, прибавила: – И не только производственные.
– Ах вот как?! Тогда ты, наверное, в курсе, чего это вдруг наш начальник так неравнодушен ко мне в последнее время? Всё докапывается и докапывается!
– Так ясное дело: работать ты, Максик, стал хуже. Один раз брак, другой, третий…
– Какой ещё третий?! Две детали пока что я запортачил…
– Пока что! – передразнила Людочка. – Разве не понимаешь, что у тебя за детали? Обстановка сейчас какая? Не сардельки ведь наш завод штампует!
– Значит, и ты туда же! Тоже песочить меня решила? Не сарде-е-ельки, не сарде-е-ельки!.. И вообще! Никакой я тебе не Максик!.. – задохнувшись от обиды и не договорив, он выскочил из кабинки.
– Да что с тобой? Эй, куда ты? – понеслось ему вслед, но голос Людочки утонул в шуме станков.
Оставшееся до обеда время Максим чувствовал себя хуже некуда. Пытался сосредоточиться на работе, да какое там? Пробовал медитировать, глядя, как эмульсия омывает крутящуюся заготовку, как из-под резца выкручиваются спиралевидные стружечные завитушки. Домедитировал! Только каким-то чудом не запорол он очередную деталь.
Умяв в заводской столовке гороховый суп и пюре с сардельками, Максим подуспокоился, а после мороженого и вовсе остыл. Да, аппетит у токаря-фрезеровщика, отпахавшего за станком полсмены, даже несмотря на переживания, оставался завидным. И решил тогда он спокойно поговорить со своей зазнобой, чтобы расставить уже наконец-то все точки. Заглянул в кабинку ОТК, а там ему тётя Маша:
– Герман Эдуардович вызвал к себе в кабинет твою Людочку, она и ушла с четверть часа назад.
– А-а-а, – только и смог выдавить из себя Максим.
И снова нахлынуло на него, да так, как никогда прежде. От сытого спокойствия не осталось следа. Ноги сами собой понесли Максима в кабинет этого великовозрастного женатого ловеласа. Картинки в голове рисовались самые безобразные. Плохо соображая, Максим толкнул дверь без стука. А там… Нет, выглядело всё вроде бы как пристойно… на первый взгляд. Вроде бы! Но…
Кофейник на столике, овсяные печенюшки в вазочке, две малюсенькие чашечки ароматно дымятся. Максим знал, что Людочка – большая любительница хорошего кофе. И про её любовь к овсяному печенью он тоже был в курсе. «Ну вот и всё!» – бухнуло в голове Максима, и кулаки (на правом виднелась наколка «За ВДВ!») сжались сами собой.