Ксения Иванова – Наследница Оммёдзи (страница 9)
– Далеко идти?
– Нет, тут совсем рядом. Городок очень маленький, поэтому за полчаса пешком доберёмся.
Ребята взяли багаж и направились в сторону дома тётушки Азуми.
Городок Имари родился не из древней легенды, а из прагматичной мечты в середине 50х годов прошлого века.
Имари – дитя возрождения, город, проступивший на холстах японской провинции сквозь дымку послевоенных лет. Его улицы – не лабиринты средневековья, а четкие, как стрелка сёдзи, линии, начертанные рукой архитектора, желавшего порядка и света. Но летом любая строгость отступает перед лирикой природы. Август в Имари – это состояние души. Воздух, тёплый и влажный, словно пропитан зелёным чаем и обещанием, что лето еще долго не кончится. Холмы, хранящие память о более древних эпохах, одеваются в пышные, почти изумрудные одеяния, а рисовые чеки на их склонах превращаются в тысячи зеркал, застигших врасплох небо. Они отражают белизну пушистых облаков и стройный полёт цапли – одинокий иероглиф на фоне бездонной сини.
По каменным берегам каналов, тихо бормочущих свою вековую песнь, склоняются ивы. Их тонкие ветви, словно кисть мастера, касаются воды, рисуя мимолётные круги. И сквозь эту свежей зеленью дышащую мглу, будто последний вздох уходящей весны, медленно кружится лепестковый снег госё–дзакура[2]. Поздняя вишня не шумит, она шепчет. Её бледно–розовые лепестки ложатся на мшистые камни и черепичные крыши, отмечая путь времени, который здесь течёт неспешно, как тень от старой каменной пагоды.
Запахи плывут волнами: острый аромат влажной земли после ночного дождя, сладкое благоухание цветущей азалии, прорывающееся сквозь щели старого забора, и далёкий, дымный дух жареной санмы[3], несущийся из открытой кухни.
Компания поднималась по холму, весело болтая и строя планы на ближайшую неделю.
– Тётушка Азуми готовит самый вкусный О-дзони[4] во всей Ниппон. Я вам говорю, вы такого не пробовали. А гёдза[5]…!
– Заткнись, Ичиго, у меня сейчас живот к спине прилипнет, а ты…
– Чего ты сердишься, сейчас всё и попробуешь, а вечером я вам покажу радужную рощу, это волшебное место.
– Эй, я приехал потусоваться! Есть тут прикольные девчонки? – встрял в разговор Кэйсукэ.
– А мы что не прикольные по–твоему?!
– Минами, я к вам привык, мне хочется новых ощущений и отвязных провинциалок!
– Боюсь самой отвязной будет твоя рука, – огрызнулся Кураи. Компания прыснула от смеха, а Кэйсукэ густо покраснел.
– Вот увидишь, я замучу с самой красивой девчонкой на всём Кюсю! – продолжал Кэй немного обиженным тоном.
– Готов поспорить! Местные скорее всего будут от тебя шарахаться. Ты вовремя сделал все свои пирсинги…– Ичиго остудил пыл друга, – ну вот, мы пришли.
На пороге небольшого дома стояла низенькая старушка в традиционном японском костюме. Абсолютно седая, с добрыми глазами и крохотными ладошками, она напоминала вышедшую из древней сказки цукумогами – духа, вселившегося в старую вещь. Её улыбка была широкой и искренней, но в уголках глаз, похожих на высохшие сливы, таилась неуловимая тень, глубокая и молчаливая, как воды лесного озера.
– Ичиго–тян! – её голос оказался на удивление звонким и молодым. – Наконец–то ты вернулся! И друзей привёз. Какая радость!
Она раскрыла объятия, и Ичиго, забыв о своём крутом имидже, по–мальчишески пригнулся, чтобы обнять её.
– Это мои друзья, тётушка. Айко, Минами, Кэйсукэ и Кураи.
– Ирассяимасэ[6]! Добро пожаловать в мой скромный дом, – она почтительно поклонилась, и ребята, смущённые таким тёплым приёмом, ответили тем же.
Переступив порог, они ощутили уютный запах старого дерева, ладана и чего–то вкусного, томящегося на кухне.
– Проходите, располагайтесь. О–дзони уже готов, – Азуми–сан хлопотала, подвигая к столу подушки. Но когда её взгляд скользнул по лицам гостей, на мгновение её добрые глаза остановились на каждом, будто пытаясь прочитать что–то сокрытое. На Кураи, с его вечной недовольной гримасой, её взгляд задержался на секунду дольше, и тень из уголков глаз на мгновение поползла вперёд.
– В этом городе много тишины, – сказала она вдруг, расставляя чашки. Её голос прозвучал иначе, приглушённо и серьёзно. – А тишина иногда бывает очень громкой. Она шепчет древние истории, скрытые под фундаментами и в роще. Будьте добры к нашей тишине. И… – она налила чай, и струйка пара извилась в воздухе, как призрачный змей, – будьте осторожны, дети.
– Азуми–сан, не пугай моих друзей. Мы приехали повеселиться!
– Вы вовремя, завтра мы начинаем отмечать Обон[7], если вы еще не забыли. Помянем предков, я уже приготовила рис и сладости и завтра пройдёт церемония мукаэби.
– Что такое мукаэби[8], Азуми–сан? – смущенно спросила Айко.
– Ох, дети, вы совсем забыли о традициях! – с сожалением вздохнула старушка и продолжила, – мы зажигаем костёр, чтобы духи могли найти путь домой. Завтра граница между мирами сотрётся…
Её взгляд изменился, он будто уже преодолел грань между реальностью и миром предков, но спустя мгновение, пожилая женщина снова одарила компанию ласковым взглядом и продолжила.
– Сегодня отдыхайте, дети. Прогуляйтесь. Городок у нас новый, но вы можете найти интересные лавки со старинными вещами, а что я…Ичиго всё тут знает, – она обратилась к племяннику, – с твоего отъезда здесь ничего не изменилось. Я буду рада если ты выразишь почтение Сайто–сану, он недавно отметил свой девяносто восьмой год рождения.
– Обязательно, Азуми–сан, – Ичиго склонил голову.
– Ну что ж дети, я вас оставлю. Отдыхайте, выспитесь, всё–таки целую ночь были в дороге. Комнаты готовы. Ичиго, твоя комната тебя ждёт.
Совет был благим, но бесполезным. Сытный обед и дорожная усталость сковали тела, но не смогли усмирить тревожное возбуждение, витавшее в воздухе. Компания разошлась по комнатам, но сон не шёл. Мысли о загадочных словах Азуми–сан, о предстоящем фестивале Обон и о «волшебной» роще витали в уютных уголках скромного дома тётушки.
Ичиго, стоя у окна, бессознательно потирал предплечье, будто пытаясь согреться. Он глядел на знакомые с детства улицы. Пальцы его нервно барабанили по подоконнику. «Наверное я просто повзрослел…»
Вечерняя прогулка по городку, в котором он провёл детство, уже не казалась ему беззаботной экскурсией. Теперь это было путешествие к истокам тишины, что таила в себе древний, настороженный шёпот.
Усталость всё же взяла свое. Ребята проспали весь день и вышли на улицу в месте с закатом. Город окрасился оранжевым светом редких фонарей. На улицах было почти пусто. Лишь где-то попадались старики, играющие в сёги[9], компании подростков уже расходились по домам, а лавки закрывались.
Ребята шли по пустым улицам. Утренние знойные запахи пропали, уступив место ночной прохладе. Поднялся ветер.
– Минами, возьми мой свитшот, замёрзнешь, – Айко протянула кофту подруге.
– Спасибо. Я не рассчитывала, что тут будет холодно.
– Ветер с холмов всегда пронизывающий. Я уже об этом забыл.
– Эй, Ичи, а тут есть клуб или хотя бы бар. Я не прочь согреться баночкой тюхай[10], – Кэй посмотрел умоляющим взглядом, – не говори, что мы приехали в эту глушь и не сможем как следует развлечься!
– А я бы выпил чего покрепче, – угрюмо пробасил Кураи.
– Да есть недалеко небольшой бар, правда не думаю, что тебе продадут саке без паспорта, – добродушно ответил Ичи
– Тогда я поехал домой, тут скучно!
– Правда, Ичи. Мы просто болтаемся без дела. Ты какой–то молчаливый, а должен нас развлекать!
– Лаааадно, давайте завтра устроим вечеринку в роще. Возьмём тюхай, такояки[11], – предложил Ичиго, но в его голосе почему–то не было прежнего задора, он словно выдавил из себя эту идею.
– А давайте замутим костюмированную тусовку, мы будем гейшами, – затараторила Айко, а вы нашими самураями, – Ичи, у твоей тёти можно взять кимоно?
– А давайте, гулять так гулять! – оживился Кураи, – может еще что-нибудь прикупить, для антуража?
– Ну не сегодня, тут, как я понял в девять часов массовый отбой, – с грустным скепсисом сказал Кэй.
Компания прогуливалась по маленьким улочкам, фантазировали о завтрашней вечеринке. Думали разворачиваться домой и посвятить время зависанию в телефонах, как вдруг увидели открытый магазин. На фоне окружающего пейзажа лавка выглядела по–настоящему древней и сказочной. Её вывеска, потёртая временем и непогодой, почти не читалась. Стены из тёмного, почти чёрного дерева вросли в землю, каменный фундамент покрывал мох, а запылённые окна едва пропускали свет, отливая маслянистыми радужными разводами. Казалось, это не магазин вовсе, а сама история, воплотившаяся в дереве и камне.
– О, смотрите! – первым заметил Кэй. – Какая–то лавка старьёвщика. Может, найдём тут что–нибудь для вечеринки? Катану или веер для гейши!
– Выглядит… жутковато, – насторожилась Айко, невольно прижимаясь к Кураи.
– Зато атмосферно, – флегматично заметил Кураи и первым направился к двери.
Ичиго на секунду замер, глядя на тёмный проём.
– Ребята, здесь никогда не было этого магазина, – настороженно сообщил Ичи.
– Ой да не трясись, это магазин, а не бордель, ничего не подхватишь, – Кураи взял друга за плечо и направил ко входу.
Внутри пахло старой бумагой, сушёными травами и чем–то ещё – сладким и тяжёлым, как запах увядающих цветов. Полки гнулись под тяжестью безделушек: потрёпанные книги, куклы–кокэси с потускневшими глазами, потрескавшаяся керамика. За прилавком, в кресле–качалке, сидел невероятно древний старик. Его лицо было похоже на высохшую грушу, а глаза, маленькие и пронзительные, будто видели не только их, но и что–то позади.