Ксения Иванова – Наследница Оммёдзи (страница 11)
[6] Добро пожаловать! (яп. いらっしゃいませ)
[7] Обон или Бон – японский трёхдневный праздник поминовения усопших.
[8] Практика мукаэби (приветствие огня) в рамках японского летнего фестиваля Обон, посвящённого почитанию умерших предков и близких. Во время мукаэби люди разводят небольшой костёр перед своими домами, чтобы направлять духов по возвращении домой.
[9] Сёги – японская настольная логическая игра шахматного типа.
[10] Тюхай – слабоалкогольный напиток из Японии, получаемый путём добавления дистиллированного спирта в безалкогольные напитки
[11] Такояки – популярное японское блюдо, шарики из жидкого теста с начинкой из отварного осьминога и других ингредиентов.
[12] Манэки-нэко – японская фигурка, которая, как полагают, приносит её владельцу удачу
[13] Станция Суйдобаси – железнодорожная станция в Токио.
[14] Осяку – общее название учениц гейш в регионе Канто, центром которого является Токио.
ГЛАВА 5. КОНЕЦ КАНИКУЛ.
Солнце встало над Восточно–Китайским морем, осветило бухту и уютный городок Имари, просыпавшийся в предвкушении начала праздника Обон.
Компания сидела за столом. Ребята потягивались, ожидая традиционного завтрака «аса гохан»[1]. Тётушка накрывала на стол. Минами вызвалась помочь. Дом наполнился суетой и разговорами, только Ичи сидел молча, уткнувшись взглядом в стол.
– Азуми–Сан, – обратилась к хозяйке дома Айко, – а вы не могли бы одолжить нам кимоно для вечеринки?
– Конечно, дитя, у меня целый сундук сохранился ещё с юности, думаю мы сможем найти что–то подходящее, – старушка ласково посмотрела на девушку и погладила её плечо.
– Тогда идёмте скорее выбирать? – захлопала в ладоши Минами.
Девушки скрылись в другой комнате, а парни переглянулись и по–доброму улыбнулись, «девчонки» пронеслось у каждого в голове.
– Ичи, на тебе лица нет. Что случилось? – Кэй с беспокойством оглядел друга, – Сам уже небось затосковал по Токио?
– Да ребята, вы правы, давайте уедем, давайте не пойдём на эту вечеринку, лучше сходим в Вомб[2]… – выдавил из себя Ичиго, – мне не по себе, я чувствую какую–то тревогу.
– Да не трусь, Ичи– окубё–моно[3], – Кураи подколол бледного парня. Казалось, что от прежнего весельчака не осталось и следа. Но язвительное прозвище пробудило гордость Ичи, и тот не желая соответствовать званию труса приободрился:
– Да чёрт с вами, оторвёмся, как в последний раз!
– Вот это другое дело!
Парни отвлеклись, начали хохотать, рассказывать друг другу истории. А в соседней комнате началось таинство преображения.
В комнате тётушки пахло камфорой и старым деревом.
– Вот он, мой сундук воспоминаний, – голос старушки смягчился до шепота, полного нежности.
Она откинула массивную резную крышку. Внутри, аккуратно сложенные, лежали пласты шёлка, словно страницы древней книги. Повеяло сандалом и временем.
– Ой! – Айко ахнула, когда Азуми–сан с благоговейной осторожностью извлекла первое кимоно. Её пальцы, покрытые тонкой паутиной морщин, трепетно касались шёлка, будто прикасаясь к самой памяти. Ткань цвета утренней зари – нежно–розовый шибу–дзакура[4], усыпанная мелким узором из лепестков вишни и волн, шуршала, как опавшие листья. Девушки замерли, заворожённые этим звуком.
– Это было моё первое фурисодэ[5], для праздника Совершеннолетия, – тётушка провела по рукаву ладонью, и ткань ожила, заиграв перламутром.
Минами, не в силах сдержать нетерпение, потянулась к другому комплекту – яростно–алому, с золотыми драконами, извивающимися среди грозовых туч.
– А это?!
– А это, дитя, для тех, кто хочет приручить бурю, – усмехнулась Азуми–сан. – Надеваешь – и сердце закипает от храбрости. Но будь осторожна, слишком пылкая кровь может привлечь… разное.
Для Айко она выбрала кимоно цвета лунного света, из тончайшего шелка цумогину[6]. По нему струился узор – серебристые ирисы и летящие журавли.
– Ирис, – пояснила старушка, – отгоняет нечисть. А журавль – символ тысячи лет счастья. Носи с миром.
Затем началось таинство облачения. Азуми–сан двигалась с отточенными, почти ритуальными движениями. Она туго перетягивала девичьи талии мягким поясом–косихимо[7], поправляла складки, чтобы ткань ниспадала идеальными водопадами, завязывала идеальными бантами пояса–оби.
– Кимоно должно сидеть безупречно, как вторая кожа. Любой перекос – оскорбление этой ткани.
Потом она усадила девушек перед потускневшим зеркалом в резной раме с серебряными накладками. Её пальцы, тонкие и цепкие, будто сами помнили каждую причёску. Она расплела современные хвосты и уложила волосы Айко в классическую шимаду[8], украсив шпильками с нефритовыми подвесками–сидоре. Минами, с её короткой стрижкой, досталась кандзаси[9] в форме бабочки – ярко–синей, с инкрустацией из перламутра.
– А теперь главное – лицо, – Азуми–сан открыла ещё одну коробочку, на этот раз лаковую. Внутри лежали банки с белилами осирои[10]. – Белое лицо – как чистый холст. Оно скрывает твои мирские мысли и позволяет духам предков увидеть в тебе идеал.
Прохладная, густая масса легла на кожу девушек, превращая её в фарфоровую маску. Азуми–сан вывела им алые губы, маленькие, как бутон цветка, и тонко подвела глаза, сделав взгляд томным и загадочным.
Наконец, она вложила им в руки веера. Айко – складной сэнсу[11], из слоновой кости, с изображением той же пары журавлей.
– Два журавля – верность. И в жизни, и в смерти.
Минами же продемонстрировала купленный вчера жесткий утива[12] из бамбука и бумаги, на котором тушью был нарисован свирепый горный демон тэнгу[13] в маске.
– Чтобы отпугивал глупых юношей, – подмигнула ей Азуми–сан.
Когда она отступила на шаг, чтобы полюбоваться своей работой, в её глазах что–то промелькнуло – не только умиление, но и та самая неуловимая тень.
– Вы теперь совсем как настоящие майко[14], – прошептала она, – у нас на Кюсю мы называем учениц гейш майко.
Девушки смотрели на свои отражения в зеркале. Знакомые черты утонули в идеальных линиях традиционной красоты. Они были прекрасны.
Ребята собрались для похода в рощу, парни собрали еду, напитки, реквизит: бумажные фонарики, маски. Кураи не забыл свою вазу, а Ичи достал из чулана небольшой кинжал–танто.
– Он давно уже затупился, но выглядит всё ещё эффектно! – хвастался Ичиго.
Девушки надели удобную обувь, взяв с собой традиционные окобо[15] – путь предстоял неблизкий. Азуми–сан уже готовила ритуальный костёр к зажжению, напоследок лишь кратко сказав:
– Дети, от духов не сбежать, но можно просить у них защиты. Берегите друг друга.
Ребята вежливо попрощались с тётушкой, девушки поблагодарили её за наряды учтивым поклоном, и вся компания направилась к холмам, на которых простиралась древняя радужная сосновая роща.
Дорога до рощи действительно оказалась непростой. Тропинка, хорошо знакомая Ичиго с детства, вилась между стволами, словно уклоняясь от чего–то. Воздух становился прозрачнее, он отдавал мягкий хвойный запах. В роже стояла тишина, будто радужные сосны впитывали каждый звук. Давно обрушившийся каменный токоро–дзиндзя[16], поросший мхом, молчаливо провожал их пустыми глазницами окон.
Когда ребята добрались до места последние лучи солнца догорали на их спинах, как предвестники огней, зажигающихся в этот день в мире мёртвых.
Радужная сосновая роща –так её называли не за буйство красок, а за игру света. Сотни стройных красно–коричневых стволов акамацу[17]уходили ввысь, а их кроны, сплетаясь, образовывали навес, непроницаемый для солнца. Свет здесь преломлялся особым образом: лучи, пробивавшиеся сквозь хвою, дробились в столбах золотистой пыли, а смолистый воздух струился, словно жидкий шёлк, наливая пространство тёплым янтарным сиянием. В сумерках же этот свет угасал, и стволы вековых исполинов начинали отливать холодным багрянцем, словно запёкшейся кровью.
Именно здесь, в этом месте застывшего времени и призрачного света, граница между мирами и впрямь казалась стёртой. Тени между соснами становились гуще и подвижнее, а из глубины чащи доносилось не звонкое эхо, а глухой шёпот, будто кто–то незримый вторил каждому звуку, искажая его до неузнаваемости.
Приготовления заняли немного времени. Бумажные фонарики, подвешенные на ветках, отбрасывали тревожные, пляшущие тени, в которых узоры на кимоно девушек казались живыми. И вот компания уже наслаждалась напитками и музыкой, льющейся из смартфона Айко.
Атмосфера была весёлой и нелепой. Маски, доставшиеся им от Сайто–сана, никто надевать не стал –они казались слишком жуткими. Их расставили на пнях и корягах, чёрные глазницы персонажей кабуки, обращённые к компании, придавали веселью оттенок таинственности, будто за ними наблюдала немая свита.
Кураи, с деловым видом, наполнил свою бронзовую вазу тюхаем и, важно усевшись на валуне, точно самурай на посту, начал распивать его большими глотками, поглядывая на девушек снисходительным взором воина.
Ичи и Кэй, разгорячённые алкоголем, с хохотом сцепились на подобранных палках, изображая поединок за сердце «юной красавицы» Айко.
– Моё сердце принадлежит сильнейшему! – театрально воскликнула она, и все дружно засмеялись.
Ичиго проиграл, палка вылетела из его руки. Желая восстановить достоинство и выпендриться, он с вызовом посмотрел на друзей.
– Ладно, ладно! Но посмотрите, как это делают настоящие буси[18]!
Он достал свой танто, взял закупоренную бутылку и попытался эффектно срубить ей горлышко. Но неуверенное движение, скользкие пальцы – и, только казавшееся тупым лезвие больно полоснуло ему по ладони.