Ксения Иванова – Наследница Оммёдзи (страница 7)

– Ирина Сергеевна, – голос заведующего кафедрой прозвучал приглушённо, словно он боялся нарушить заклинание, – позвольте представить вам доктора Эйдзоку Токугаву, специалиста по древним синтоистским культам и японской демонологии. Доктор Токугава, ваш переводчик и сопровождающий – доцент Одинцова.

Токугава медленно, с неземной грацией склонил голову в почтительном поклоне. Его движения были до неприличия бесшумны.

– Одинцова–сан, – его голос был низким, бархатным, и в нём звенели далёкие храмовые колокола. Он произнёс её фамилию с безупречным произношением. – Рад знакомству.

Он протянул руку для рукопожатия, и его пальцы на миг коснулись её ладони.

Коснулись – и Ирину пронзил разряд. Не метафорический, а самый настоящий, от которого по коже побежали мурашки, а в ушах зазвенело. От его прикосновения пахло озоном после грозы.

– Я… тоже, господин Токугава… – выдавила она, чувствуя, как горит лицо. Её собственный голос показался ей писком на фоне его тона.

Пожилой учёный что–то оживлённо сказал, пытаясь разрядить обстановку, но Ирина уже не слышала. Весь её академический опыт, вся уверенность в себе испарились, оставив лишь щемящее, иррациональное чувство. Не страха. Признания. Будто часть её души, спавшая долгим сном, наконец проснулась и потянулась к нему.

Он не отпускал её взгляд. Его чёрные глаза, казалось, видели не её лицо, а гораздо глубже. Саму её суть.

– Надеюсь, наше сотрудничество будет… плодотворным, – сказал Токугава, и в уголках его губ дрогнула тень улыбки. Многозначительной и пугающей.

Ирина поняла – что-то вошло в её жизнь. Что-то прекрасное и совершенно неотвратимое. Любовь?

Пленарная часть конференции пронеслась быстро, Ирина работала профессионально, ни разу не ошиблась, не нарушила строгий протокол встречи с зарубежными коллегами. Но в голове её, в сердце, в животе тягучим теплом отзывался образ молодого учёного, от которого она не могла отвести взгляд.

После пленарки группа посетила Эрмитаж, и Ирина проводила гостей до гостиницы «Англетер».

– Кажется здесь нашли тело Есенина? – спросил Токугава…

– Вы правы, господин, интересуетесь русской поэзией, – мягко ответила Ира, ожидая продолжения диалога.

– Нет, – отрезал Эйдзоку, – что ж до завтра…

– До завтра, господин… – она прощалась уже со спиной своего таинственного собеседника. Несмотря на этикет и особую церемониальность японской культуры, Токугава резко развернулся и скрылся за дверями гостиницы.

Вечерний ветерок внезапно показался ледяным, а в ушах всё ещё звенел тот самый разряд от его прикосновения. Ирина медленно пошла прочь, понимая, что завтрашний день будет совсем другим. И что она уже боится этого – и ждёт.

Следующие три дня стали для Ирины изощрённой пыткой. Токугава, чьё присутствие в первый день ощущалось как иноземная гипнотизирующая магия, теперь словно стал призраком. На лекциях он сидел в первом ряду, неподвижный и безразличный. Во время кофе–брейков отворачивался к окну, будто в петербургском пейзаже было нечто куда более интересное, чем она. На её профессиональные вопросы – «Как перевести этот термин?», «Уточните контекст» – отвечал с ледяной вежливостью, глядя куда–то в пространство за её плечом.

Ирина чувствовала себя невидимой. Её первоначальная уверенность растворилась, сменившись обидой и горьким недоумением. «Показалось. Всё показалось. Этот разряд, этот взгляд…» Она старалась работать ещё тщательнее, но внутри всё сжималось от отчаяния. Она была больше не Ириной Сергеевной, кандидатом наук и профессионалом, а юной школьницей, влюблённой в самого красивого старшеклассника, который даже не догадывался о её существовании.

На третий день, когда Ирина уже мысленно провожала делегацию в аэропорт и прощалась с абсурдной надеждой, он подошёл к ней в почти пустом холле гостиницы. Появился так же бесшумно, как и в первый раз.

– Одинцова–сан.

Она вздрогнула, обернувшись. Он стоял, заложив руки за спину, его лицо было невозмутимо.

– Конференция заканчивается. Было бы невежливо не воспользоваться последней возможностью. – Он сделал небольшую паузу, его чёрные глаза наконец–то сфокусировались на ней, и в них плеснулась та самая, первая, губительная теплота. – У вас есть планы на вечер? Я нашёл одно место. С видом на воду.

Маленький уютный ресторан на берегу, пламенеющий закат и плеск воды. Вино. Ирина с удивлением обнаружила, что за холодным и строгим учёным скрывается блестящий собеседник. Они говорили обо всём – о хокку и Достоевском, о призраках замков Киото и призраках петербургских дворцов, о звёздах, которые над Японией те же, что и над Россией.

– Знаете, как будет Эйдзоку по–русски?

– Моё имя означает «постоянство», есть в русских именах похожее?

– Да, Константин….

Лёд между ними таял. Стена, которую Эйдзоку воздвиг в первый вечер рушилась с каждым словом, с каждым его взглядом, который теперь был тёплым и заинтересованным. Он осыпал её комплиментами, и в этом не было банальности и пошлости, только магия его глубокого голоса, удивительные тонкие восточные образы. Время потеряло смысл.

– Ирина–сан, – его голос прозвучал особенно тихо, когда они уже стояли на набережной под бархатным ночным небом, – Я не хочу, чтобы этот вечер заканчивался.

В его глазах не было наглости, лишь просьба и то же самое признание, что она чувствовала в себе. Она молча кивнула.

Комната «Англетера» была погружена в полумрак. Дверь номера закрылась с тихим щелчком, и мир сузился до пространства между ними. Свет настольной лампы отбрасывал длинные тени на стены, превращая гостиничный интерьер в сцену таинства.

Его голос был густым, как дикий янтарный мёд, и она чувствовала его вибрацию своей кожей.

Он не бросился на неё. Казалось, он читал её тело, как древний манускрипт. Его пальцы медленно скользнули по её шее, заставив её откинуть голову. Руки обхватили её талию, притягивая ближе. Он наклонился, и его губы коснулись её кожи чуть ниже уха. Это был не поцелуй, а дыхание – горячее, влажное, заставляющее её вздрогнуть.

Он развернул её и медленно, не спеша, стал расстёгивать молнию её платья. Ткань с соскользнула на пол. Он позволил себе паузу, чтобы просто смотреть. Его чёрные глаза пылали от восхищения.

Тело Ирины было подобно старинному костяному фарфору – таким же хрупким и готовым издать тонкий, чистый звук от одного неосторожного прикосновения. Ключицы – изящно изогнутые тени под кожей, две совершенные линии, ведущие взгляд вглубь, к ямочке у основания шеи. Талию можно было охватить двумя ладонями, и это не было бы преувеличением. Плавный, вогнутый изгиб, подчеркивающий линию бедер – тонких, почти мальчишеских, но с мягким, едва уловимым переходом. Полупрозрачная кожа. В изгибах локтей и на внутренней стороне бедер проступала голубая паутинка вен. На этой коже любое прикосновение оставляло след – сначала розовый, затем исчезающий, как воспоминание.

Но хрупкость её была обманчива. Её стройность была не слабостью, а архитектурной точностью, экономией совершенной формы, где ничего лишнего, и каждая линия была на своём месте, создавая гармонию, от которой замирало сердце.

– Ты прекрасна, – сказал он, и японские слова прозвучали как самая сладкая музыка.

Эйдзоку снял пиджак, рубашку, и вот они стояли друг перед другом, разделённые лишь тонкой плёнкой воздуха.

Он привлёк её к себе, и на этот раз его поцелуй был не исследованием, а требованием. Глубоким, властным, забирающим дыхание. Его язык был настойчив, а руки скользили по её спине, впиваясь пальцами, прижимая так близко, что она чувствовала каждый мускул его тела, каждое биение его сердца, которое, казалось, стучало в унисон с её собственным.

Он опустил её на прохладный шёлк простыней. Губы путешествовали по её телу, вырисовывая узоры на её коже. Он исследовал каждую родинку, каждую извилину, словно желая запомнить её навсегда.

– Эйдзоку… – простонала она, уже не в силах сдерживать нарастающую волну.

– Молчи, – прошептал он в ответ по–русски, и его рука скользнула между её бёдер, – Просто чувствуй.

Его прикосновения были точными и безошибочными, будто он знал карту её желания лучше неё самой. Он доводил её до края, заставляя её выгибаться и молить о пощаде, а затем отступал, продлевая мучительное, сладостное ожидание.

Он двигался с хищной грацией, попадая точно в цель. Она отвечала ему с той страстью, о которой сама не подозревала. Они не целовались больше – они дышали друг другом, их вздохи и стоны смешивались в единую симфонию.

Он переворачивал её, укладывая на живот, его руки снова оказались на её бёдрах, приподнимая её. Новый угол, новые, ещё более острые ощущения.

– Ирина… – впервые он назвал её по имени, без формальностей, и его голос сорвался. Это стало последней каплей.

Её тело взорвалось волной спазмов, заставляя её кричать в подушку. И лишь тогда он позволил себе потерять контроль. Его движения стали резче, глубже, отчаяннее.

Он рухнул на неё, тяжело дыша. Они лежали, сплетённые, покрытые потом, и слушали, как их сердца постепенно возвращаются к нормальному ритму.

Он не отстранился сразу. Он перевернул её на бок и прижал к себе, как что–то бесконечно дорогое. Его рука лежала на её животе, и в этой тишине, под мерцающий свет питерской ночи за окном, Ирина почувствовала не просто физическое удовлетворение, а глубочайшую связь. Это была не просто страсть. Это было заклинание.