Ксения Иванова – Наследница Оммёдзи (страница 6)

К вечеру приехала Фаина. Наш телефонный разговор не дал ей уверенности в адекватности моего состояния, и она решила лично удостовериться, что я еще не слетела с катушек.

Фаина – это не просто женщина, это песня. Не лиричная баллада, а казачий хор с шашками наголо. Женщина неуёмной энергии и всепоглощающей заботы. Всегда фееричная она не просто одевалась ярко – она творила собственный карнавал. Платья с экзотическими принтами, массивные украшения из серебра с бирюзой, которые звенели, словно колокольчики, при каждом её движении. И всё это великолепие – в нашей скромной деревне, где даже цветущие георгины считались верхом эпатажа. На фоне местного пасторального пейзажа она выглядела, как диковинная райская птица. Полнота ничуть ей не мешала, она плыла с великолепной грацией, а глаза её светились такими искрами, что наш участковый начинал тяжело дышать и чуть ли не кланялся при виде моей фееричной крёстной.

Эта женщина, которая сейчас напоминала пышную восточную царицу, в юности прошла через горнило бедности и одна поднимала братьев, пока её подруги строили личную жизнь. Возможно, поэтому её забота была такой настойчивой и бескомпромиссной.

Будучи выпускницей восточного факультета, она могла ввернуть в обычный разговор о готовке цитату из шести бессмертных или вдруг начать гадать на кофейной гуще, увидев трёхногого кота, который сулит большие перемены. Они с мамой дружили с первого курса и до самого конца.

Когда мама умерла, я провела в детском доме ровно тридцать дней. Ровно столько Фаина обивала пороги госучреждений с твердым решением забрать меня к себе. Семья поддержала её безоговорочно.

Феечка была счастлива в браке лет тридцать. Они с супругом, дядей Мишей, владельцем крупного бизнеса, серьёзным предпринимателем, которого Фаина ласково называла «Мушка», вырастили двоих сыновей – прекрасных успешных парней. Те женились и разъехались. Большая квартира опустела и для меня в ней нашёлся не просто уголок, а почти царские покои.

Я переехала к ней в уже готовую, только отремонтированную специально для меня комнату. Окруженная заботой Феечки и Мушки я постепенно оттаяла и непроходящая боль от потери самого близкого человека нет, не прошла, но спряталась в маленькую коробочку в самом глухом уголке сердца. Благодаря им я выжила.

Фаина была единственным человеком, который никогда не жалел меня. Она злилась на мои несчастья, боролась с ними, как с личными врагами, но не опускалась до жалости. «Хватит ныть, ребёнок, – говорила она, – ты не букашка, чтобы тебя раздавили. Ты дочь своей матери и моя крёстница! В наших жилах течёт коньяк и кровь, которая не смиряется с поражениями!»

И сейчас моя феечка не обделяет меня своей заботой.

Фаина никогда не входила – она являлась. Её появление всегда сопровождалось лёгким звоном браслетов, волной парфюма с восточными нотами и мгновенным заполнением всего пространства особой энергией. Сегодня она явилась в платье цвета спелого манго и с огромной сумкой, из которой торчали пучок зелени, баночка с каким-то зельем и новая книга.

– Не смотри на меня такими испуганными глазами, я не экзорциста привезла! – прогремел её густой, как дорогой кофе, голос. – Хотя… – она прищурилась, изучая моё лицо с тем пронзительным вниманием, которое всегда заставляло меня чувствовать себя насквозь прочитанной книгой. – Рассказывай всё по порядку. Но сначала…

Она деловито прошла на кухню, и через минуту дом наполнился бодрящим ароматом имбиря и цитрусов. Это был её фирменный антистрессовый чай, который, как она утверждала, был способен поднять на ноги даже того, кого уже мысленно похоронили. Пока вода закипала, она расставила по комнате привезённые пакеты, и от одного их вида – апельсины, шоколад, ананас, пучок сельдерея, новый пёстрый плед – стало теплее. Казалось, она привезла с собой не просто гостинцы, а целую порцию жизни, которой так не хватало в этом доме после вчерашнего ужаса.

– Фаина, надо поговорить! – очень тихо и серьёзно я начала диалог, планируя за этот вечер вытянуть всю правду об истории моего рождения, о своём пятне и об отце. Я всегда была уверена, что она многое знает, но спросить я искренне боялась. Прошлый день снял оковы робости. Я хотела слышать правду.

Фаина замерла с чайником в руке. Её спина напряглась, и на мгновение в кухне воцарилась тишина, такая плотная, что её, казалось, можно было резать ножом. Затем она медленно повернулась. Исчезла вся её карнавальная легкость, в уголках глаз проявилась глубокая печаль и тяжесть груза несомых тайн.

– Не сейчас, ребёнок. Не сегодня, когда ты вся изранена.

Я вспыхнула:

– Именно сейчас! После того, что я увидела… Я имею право знать! Что это за пятно? Почему у того мертвеца…

– Не связывай себя с этим! Ты не имеешь к этому никакого отношения! – Я видела, как врёт моя крёстная. Она не умела этого скрывать. Я отчётливо понимала: Фая знает, что я имею к этому самое прямое отношение.

– А мой отец? «Японец, давно умер» – это всё, что я заслужила? Он действительно умер? Или мама… мама его бросила, а может он её, а я вообще была нежеланной?

Феечка метнулась ко мне, взяла за подбородок, заставляя посмотреть на себя.

– Никогда. Слышишь? Никогда не говори и даже не думай так. Твоя мама обожала тебя. Она дни считала до твоего появления, а потом и вовсе отдала тебе всю себя без остатка. Я ни разу не слышала от неё ни одной жалобы – ни на колики, ни на зубы… И совсем не потому, что её миновали эти «радости материнства» … – Фаина подошла к фотографии на стене: маленькая я и мама. Я стояла в парке, одетая в джинсовый комбинезон, с «пальмой на голове», рядом стояла мама, она улыбалась и обнимала меня за плечи. Красивое фото, кроме моего глаза, конечно. В детстве на всех своих фотографиях я закрашивала этот глаз чёрным фломастером – пыталась спрятать черноту за чернотой. Перепортила все фото, но мама никогда меня за это не ругала…

Фаина села за стол напротив меня и стала усердно что–то размешивать в своём волшебном чае, тяжело выдохнув, продолжила:

– Правда – тяжёлая ноша, ребёнок. Иногда незнание – это милость. Что ты хочешь узнать, моя девочка?

– Всё, что знаешь ты! Про моего отца. Кем он был?

– Если я правильно понимаю, суть тебе известна, а интересуют подробности?

Я молча кивнула…

1999 год. Город Санкт–Петербург.

Ирина Сергеевна Одинцова, очень красивая женщина, невысокая, с голубыми глазами и длинными, ниже пояса волосами, которые она ежедневно укладывала в сложные причёски. Несмотря на сложное время, одевалась она исключительно стильно. Не любила броских цветов, яркой косметики, а потому в свои тридцать четыре года выглядела юной, хрупкой девушкой.

Она работала преподавателем японского языка на родном восточном факультете, активно работала с профкомом, вдохновляя молодёжь на волонтерские подвиги, прекрасно находила общий язык и с коллегами, и со студентами, а вот с личной жизнью у Ирины был полный провал.

В двадцать лет она вышла замуж за сокурсника, но пара распалась. За восемь лет брака Ира не смогла забеременеть. Муж, конечно, посчитал её пустоцветом и ушёл к другой. Ирина долго переживала этот развод, но не из–за мужчины, а именно из–за того, что страстно желала родить малыша. В ней было столько любви и трепетной заботы, которой ей совершенно некому было подарить. Родители ее давно умерли, а из близких была только подруга Фаина, её муж Миша и двое их сыновей Владик и Женечка, которых она невероятно любила.

Жаркое летнее утро. По Университетской набережной цокают каблучки. Ирина Сергеевна спешит на работу, ещё бы: сегодня прибывает делегация учёных из Японии. Ирина – молодой доцент кафедры японоведения, приставлена к делегации в качестве переводчика.

Воздух над Невой уже колебался маревым зноем, ладони взмокли – не столько от жары, сколько от волнения. Эта встреча была для неё шансом, возможностью вырваться из замкнутого круга лекций, тетрадей и тихого горя после развода.

«Только бы не опоздать, только бы ничего не перепутать», – стучало в такт каблукам в висках. Страна, язык и культура которой стали её профессией, теперь смотрела на неё с буклета научной конференции. Ирония судьбы: она, знающая о Японии всё, никогда там не была. И вот теперь Япония сама приехала к ней – в лице трёх учёных из Киото. В её сумке лежал план встречи, список гостей и тихий, затаённый страх снова оказаться не на высоте. Она не могла знать, что один из этих гостей, доктор Эйдзоку Токугава, специалист по древним верованиям, через несколько часов посмотрит на неё не как на коллегу. Ира не подозревала, что спешит навстречу судьбе, которая перевернёт всё с ног на голову.

Прохладный полумрак университетского холла после яркого утреннего солнца на мгновение ослепил Ирину. Она зажмурилась, делая шаг внутрь, и…

…ощутила тишину. Вся делегация – пожилой учёный с умными глазами, молодой ассистент – стояла, заворожённо глядя на человека у окна.

Он стоял спиной к свету, и сначала Ирина различила лишь высокий, стройный силуэт в идеально сидящем тёмном костюме. Он медленно развернулся. И земля ушла из–под ног.

Он был не просто красив. Он был воплощением той самой ускользающей японской эстетики, которую Ирина годами пыталась объяснить студентам. Скулы, будто выточенные резцом, идеальная линия подбородка, длинные чёрные, как смоль, волосы, убранные в безупречную причёску. Глаза…Совершенно чёрные. Без единого блика, без намёка на радужную оболочку. Глубокие, как космическая пустота, они казались бездонными. В них не читалось ни любопытства, ни удивления – лишь вселенское, древнее спокойствие. Взгляд физически ощущался на коже – тёплый, тяжёлый, пронизывающий.