Ксения Иванова – Наследница Оммёдзи (страница 19)

Горький привкус обмана подкатил к самому горлу. «Неужели ошибся? Ведь смотрел ей в глаза… Видел то самое, настоящее…» – но мысль была добита холодным, вымуштрованным голосом в его голове: могла ли? Конечно, могла. Все они могут. Все лгут.

Он давно усвоил это правило – не доверять. Но сейчас горел от стыда. Не за неё – за себя. За то, что снова клюнул на дешёвую приманку искренности. За то, что его, бывалого волка, провела молодая девчонка. Провела? Да нет, он скорее обманывал сам себя. Боль и досада обожгли сердце. И этот внутренний ожог был куда больнее, чем любое разочарование.

–Вчера я её видел на Конюшенной, напротив бара. Шла с этой…ммм…Фаиной?

– Ильдаровной…– закончил фразу участковый.

– Но пока мы не узнаем время смерти, алиби у неё нет. – Колышкин всячески старался продавить версию с виновностью девушки, – Я же говорил, товарищ майор. А она ещё писульки свои присылала, с толку сбить хотела духами этими идиотскими…

Титов молча поднял взгляд, а участковый смотрел на Семёна глазами отца, чьего ребенка побил дворовый хулиган.

Дождались специалистов. Привычная процедура. Тело положили на носилки, вместе с примёрзшими футболками, и загрузили в автомобиль. Титов пожал руку и сочувственно похлопал по плечу участкового. Семён прошёл мимо, не прощаясь.

Павел Иванович настежь открыл окна в доме и принялся наводить порядки. От тщетно пытался избавиться от инея, который, казалось, въелся в стены и пол дома.

Машина рванула с места, будто и у неё от злости прибавились обороты.

– Едем задерживать преступницу?! – с детским восторгом спросил Колышкин, набирая сообщение в группу оперативников.

Титов смотрел на дорогу. Он сжал руль так, что костяшки побелели.

– Едем разбираться, – сквозь зубы бросил он. – А там посмотрим, кого и за что будем задерживать.

Он мчался не на задержание. Он мчался на суд. Суд над самим собой.

Фаина с порога сорвалась на крик, она не просто кричала, она ревела, как медведица, защищающая медвежонка:

– Как тело?! Какое тело?! Господи, что случилось?! Куда вы её увозите на ночь глядя! Вы что такое творите, вы думаете я на вас управу не найду! Сказали бы лучше, что с парнем, он нам не чужой! А вы на девочку напали. Она два дня здесь у меня перед глазами! Совсем сдурели ироды!

За спиной Титова кипел Колышкин. Но майор стоял недвижимо, принимая на себя этот шквал, будто скала. Его спокойствие было пугающим. Дядя Миша тяжело опустился на стул и закрыл лицо руками, его плечи содрогнулись.

А я…

А я стояла посередине этого хаоса. Словно во сне, я почувствовала, как пальцы разжимаются сами собой. Сначала я не поняла, что это. Лишь холодная влага на сарафане и легкая, невесомая пустота в руке.

И тогда она упала.

Звон.

Не просто звук – хрустальный всплеск, разрезающий крики Фаины. Чашка, та самая, с ручной росписью, подарок бабушки… тонкий костяной фарфор… Она не разбилась. Она взорвалась тысячей невесомых осколков, рассыпавшихся по темному мрамору.

Я не видела этих осколков. Не видела побледневшего дяди Миши, онемевшей на мгновение Фаины. Я смотрела прямо в глаза майору. Прямо в его спокойные, изучающие, бездонные глаза.

И подумала, что этот хрустальный звон – это звук моего сердца. Оно не бьется, оно разбивается. И сейчас остановится навсегда. Все взгляды были уставлены на меня.

– Едем! – отрезала и шагнула вперед. Опираясь ладонью на стену, я шаг за шагом шла навстречу Алексею, не отрывая от него глаз. Он смотрел не моргая.

– Дайте ей с собой что–то тёплое, – Фаина подала мой кардиган. Она согласилась с моим решением, потому что была уверена в моей невиновности, и потому, что видела взгляд Титова.

Майор не надел на меня наручники. Он взял кардиган из рук Фаины, тяжелая шерсть на мгновение заслонила свет, а затем его тепло опустилось на мои плечи. Его руки остались лежать поверх ткани. Он аккуратно направил меня в сторону лифта.

Выходя из парадной, я почувствовала, как земля уходит из–под ног. Не тепло, не темнота – вакуум поглотил сознание. Я рухнула в ничто.

Сильные руки подхватили меня на лету. Пахло ветром, сигаретным дымом и кожей. Потом – едкий, бьющий в мозг запах нашатыря, выдернувший меня из пустоты обратно в кошмар.

«Поспи». Его голос был плоским и холодным, как лезвие. Приказ. На заднем сиденье я прикрыла глаза и в бессилии уронила голову ему на плечо. Он не отстранился. Не сдвинулся ни на миллиметр. Только тихо приказал Колышкину: «Садись за руль». Слёзы полилились из глаз нескончаемым потоком. Прорвало. «Тёма, Тёмочка, родной…Прости меня…Прости… Почему? Почему я не уговорила тебя ехать со мной?!» – чувство вины пожирало меня, я казалось, вези они меня прямо на расстрел – я буду покорно ждать приведения наказания в исполнение.

Машина остановилась. Я открыла глаза, подняла голову и увидела в зеркале заднего вида взгляд молодого парня, полный презрения и злобы. Его веснушчатый нос и рыжеватые кудряшки никак не сочетались с тем демоном, что сидел у него внутри.

– Где Бо? – я вдруг вспомнила, что малыш остался совсем один, он мог видеть смерть своего друга, он и сам мог пострадать.

– Бо? – переспросил Титов.

– Собака! У Тёмы есть собака, помните? Он там совсем один! – голос срывался, подступала истерика, – скажите Пал Иванычу, чтобы он его нашёл!

– Позвоню, – отрезал Алексей, – выходим.

Я шла по какому–то коридору, по карой–то лестнице, потом снова коридор. Нет, это не тюрьма, это какое–то учреждение. Титов механически усадил меня на диван и отошёл. Колышкин молча стоял над душой и сверлил меня взглядом.

Из кабинета напротив вышла женщина, подошла к Семёну, что–то шепнула ему на ухо.

– Что ночью привезли?

– Ну они сказали дольше уже не могут держать, либо к вам, либо отпускать…

– Да веди, и за этой потом посмотри, чтобы не смоталась…Титов не велел пристёгивать…

Спустя несколько минут та же женщина прошла мимо, ведя за собой странную процессию. Впереди – молодой парень в очках, его голова была туго перетянута бинтами. За ним – совсем юная, почти ребенок, девчонка с разбитой в кровь губой. Замыкал шествие мужчина лет шестидесяти, от которого за версту несло кислым перегаром. Мужчина посмотрел на меня в упор. Его глаза, мутные и подернутые пеленой, вдруг округлились. Но я не увидела в них привычной, до боли знакомой брезгливости. Вместо нее в его мигающем взгляде вспыхнуло нечто острое, живое. Надежда? Он будто хотел что-то сказать, губы дрогнули, но женщина рывком потянула его за рукав, и он, споткнувшись, поплелся дальше. Но на пороге кабинета он обернулся и посмотрел на меня еще раз и почтительно кивнул головой, словно старой знакомой. Они зашли в кабинет, дверь за ними захлопнулась, и я разглядела надпись на табличке: «Старший следователь. Майор Титов А.Д.»

Вскоре мимо прошел и он сам. Не глядя на меня. Словно я была всего лишь еще одним делом. Еще одной уликой. Он остановился на секунду и поставил большую чашку чая на деревянный подлокотник дивана. Затем так же стремительно скрылся в своем кабинете.

Не знаю сколько времени прошло с того момента. Чай давно остыл, а я спала, вымотанная событиями, убитая горем, одинокая и жалкая. Сквозь сон услышала гулкий стук шпилек по лестнице. В другом конце коридора появилась эффектная женщина. Высоченная блондинка, словно вышла из кино. Платина волос, полные алые губы, обрамляющие белоснежные зубы, ноги от ушей…Она завораживала одним своим видом. Яркие красные лодочки и почти мужской костюм в стиле чикагских гангстеров начала прошлого века, делали её образ просто блистательным, незабываемым. Я чуть было не раскрыла рот. Она прошла к кабинету Титова, одарив меня мимолётным, но тёплым взглядом, и не постучавшись зашла за дверь.

Через пятнадцать минут громких, но невнятных разговоров, она так же впечатляюще вышла. Я уловила только последнюю фразу:

– Вы рядом Титов, только вам бы развернуться на сто восемьдесят, – она произнесла её тоном, в котором было больше стали чем у Титова, больше, чем у трёх Титовых…

Следом за ней из кабинета вышла странная троица и все вместе они направились на выход. Теперь уже каждый из них пялился на меня как на музейный экспонат. Девчонка остановилась и опустила глаза на мой кулон, она было сделала ко мне шаг и протянула руку, но блондинка схватила её за ухо, как нашкодившего ребенка и потащила к выходу.

– Да отпустииии! – визг юной бунтарки прозвучал, где-то на лестнице. Они ушли, оставив непонятное впечатление, может они так бурно отреагировали на мою внешность? Почему эта девочка так посмотрела на кулон? Я автоматически коснулась его рукой. На месте. Или они просто чокнутые?

Дверь отворилась.

– Одинцова, зайди, – гаркнул Семён.

Я поднялась и медленно прошла к дверям кабинета. Яркие лампы ударили по глазам, проморгавшись, я села на стул, отставленный майором. Он убедился, что я села и сразу отошёл к окну.

– Алина расскажи по порядку, где ты была последние двое суток, – спокойно начал Титов. Колышкин достал протокол допроса и приготовился вести запись.

Я подробно рассказала всё с момента нашего последнего…Господи! Последнего разговора с Тёмой. Я больше не услышу его голос. Никогда. Слушали молча, не перебивая. Семён строчил протокол не поднимая головы. В завершении я сказала:

– Я его люблю… Он мне как брат…, – я вдруг поймала себя на мысли, что всё ещё говорю о нём в настоящем времени. – Его больше нет… – снова заплакала.