Ксения Иванова – Наследница Оммёдзи (страница 20)

В полной тишине раздался громкий звонок телефона. Титов с каменным лицом подошёл и взял трубку:

– Аид? Не спишь? А, спасибо большое, но я не имел ввиду ночью. Спасибо за оперативность. Ну что там?

Прошла минута. Алексей молчал и кавал головой. Мы с Колышкиным уставились на него, ждали реакции.

– Это точно? Нет, не сомневаюсь. Понял. Спасибо, – он медленно положил телефон на стол. Взял со стола протокол, который так тщательно составлял Колышкин и сел передом мной на корточки. Я почувствовала, как все еще не просохшая юбка сарафана прилипла к ноге и вздрогнула. Титов верно решил, что меня одёрнуло от его присутствия. Он виновато посмотрел на меня снизу вверх.

– Алексей Дмитриевич, что там? – Семён прервал наш немой диалог.

– Экспертиза установила точное время смерти Артёма – между 20:30 и 21:30. Без пятнадцати девять я сам видел тебя в центре города у паба. Ты гуляла вместе с крёстной. Как и сказала…

Семён застыл с открытым ртом. Я плакала, не отрывая глаз от майора, а тот, сидя напротив меня рвал протокол на мелкие кусочки, которые тихо ложились на мои колени.

– Простите меня, Алина. Давайте я отвезу вас домой.

– Спасибо, но я лучше на такси.

Титов отстранился. Встал и отошел.

– Прощайте, – сказала я и вылетела из кабинета.

Титов снова смотрел в окно, нет он смотрел в своё отражение. Он выдохнул: «Она не виновата. Я был прав. Я в ней не ошибся». Он корил себя за ту боль, что причинил мне, за свой холод, за недоверие… «Я идиот».

Колышкин встал. Его взгляд скользнул по клочкам бумаги на полу – жалким остаткам его поспешных суждений, разбившихся о железную логику фактов. Он молча закурил и встал рядом с Алексеем, плечом к плечу. Впервые за долгое время они смотрели в одну сторону. Чувство стыда жгло изнутри, точно кислота. Он был готов сломать жизнь человеку, лишь бы поскорее закрыть дело. А его напарник, грозный майор Титов… его напарник оказался человечнее.

– Мир не делится на чёрное и белое, Семён, – почти шёпотом сказал Титов, не отрывая взгляда от ночного города. – Отправляйся домой. Выспись.

– Я всё понял, товарищ майор. До завтра.

Титов наконец повернул голову и встретился с ним взглядом. В его обычно холодных глазах читалась не привычная строгость, а усталая твердость.

– Завтра, Семён, – сказал он тихо, но уверенно. – Завтра мы начинаем всё с начала. И мы во всём разберёмся.

ГЛАВА 9. ЗОЛОТАЯ ГОРА.

Мушка только начал подметать пол от осколков разбитой чашки, как снова услышал звук бьющейся посуды. Фаина завернула в пакет две белые кружки, на которых вчера гадала о будущем крестницы, и с силой ударила об пол.

– Накаркала, старая дура! Ну зачем я взялась за это гадание! Это я виновата!» – она всё причитала и причитала. – Михаил, собирайся! Поедем за ней! Я разнесу это управление в щеки, но ребенка своего заберу!

– Фаина, – супруг давно так её не называл, – успокойся, они во всём разберутся и отпустят её. Если что, мы поедем завтра утром. Я позвоню Михельсону – он прекрасный адвокат. Пусть он там всё разносит. А сейчас мы просто наломаем дров. Глядишь, сами будем ночевать в отделении полиции.

Фаина посмотрела на мужа исподлобья, точно раненый зверь, потом выдохнула:

– Ты прав. Миша, есть у нас коньяк? Надо мальчика помянуть…беда какая…

Они стали пить коньяк и снова вспоминали, но уже не весело, как накануне, а с тяжёлой горечью, растекавшейся по сердцу.

Я же вышла из здания управления. Глубокая ночь. Фонари освещают набережную Мойки и её темные воды. Куда? Домой? Как? Как я теперь смогу зайти в дом, где оборвалась жизнь моего единственного друга. К Фаине? Я и так заставила их переживать, не хочу опять втягивать их в свои проблемы.

Я сидела на лавочке возле управления и смотрела на луч фонаря, в котором, как в аквариуме, кружились пылинки. Вдруг шум. Повернула голову. Чуть поодаль стояла странная троица и их шикарная спутница. Они шумно спорили. Потом разошлись, махнув друг на друга руками. Девчонку с разбитой губой пришлось оттаскивать от блондинки. Я чувствовала её злость кожей.

Компания втиснулась в ржавый салатовый «Матиз» с надписью «Доставка суши», задняя дверь отворилась, я услышала: «Нэко! Иди сюда, зараза жирная!». Из тени вальяжной походкой вышел огромных размеров кот и ловко вскарабкался на сиденье. Дверь захлопнулась. Я впомнила Булгакова. Ну точно – Бегемот, только рыжий…а эти трое? Коровьев, Азазелло и Гелла? Хм, не удивлюсь…

«Матиз» тронулся, блондинка напрягла плечи, закинула голову назад и выругалась, потом резко развернулась и направилась прямиком ко мне. Я инстинктивно вжалась в скамейку: «А это видимо Воланд, в женском обличье…»

Она подошла, села рядом, достала длиннющий мундштук, тонкую сигарету и закурила. Дым заклубился в прохладном ночном воздухе.

– Я Мила, – пауза, – не знаешь куда тебе идти? К Фаине точно не надо, ещё хвостов притащишь. Поедем со мной.

– Простите, но я вас не знаю. Кто вы? Каких ещё хвостов?

– Мила.

– А поподробнее можно? Согласитесь, нелепо ехать куда–то с незнакомым человеком.

– А у тебя много знакомых осталось? – её голос прозвучал не грубо, а констатирующе. – Артёма больше нет, к Фаине ты не хочешь…

– От-куда в-вы…– я опешила. По спине пробежала дрожь.

– Поехали. По дороге расскажу, – она встала и направилась к парковке.

– Никуда я с вами не поеду, я не знаю, кто вы, чем вы занимаетесь.

– Я знаю твоего отца, Алина. Поехали.

Я метнулась за ней, схватила за рукав.

– Пожалуйста! – мольба в моём голосе была такой отчаянной, что она остановилась. – Расскажите… Он жив? Он где–то здесь?

Мила нажала на кнопку автомобильного брелка. Моргнули фары новой блестящей Ауди. «Сколько такая стоит? Больше, чем вся моя жизнь…» – промелькнуло в голове. Мила открыла пассажирскую дверь, приглашая меня сесть. Я согласилась. Она элегантно обошла машину и села на водительское сиденье.

– Ты не голодна? Суши любишь?

– Люблю…–прошептала я автоматически, – расскажите про отца!

– Тогда поедем, только путь неблизкий, как раз всё успею рассказать.

– Подождите, пожалуйста… я хотела задать единственный вопрос! – Решила рискнуть ещё раз…

– Подожди – можно на «ты», – перебила она и улыбнулась. На её лице не было ни единой стервозной черты, из голоса пропал металл, она смотрела на меня ласковым взглядом, – спрашивай.

– Он жив? Вы…ты же сказала «знаю», а не «знала». Значит он жив?!

Мила завела двигатель. Ровный гул заполнил салон.

– Не придирайся к словам – тихо сказала она, плавно трогаясь с места и погружая нас в ночь, – Это только всё усложняет.

И, не отрывая глаз от тёмной ленты дороги, Мила начала свой рассказ…Её голос изменился, стал глубже, будто вбирая в себя эхо из другого времени.

Посёлок Золотая гора. Приамурье. 1980–е годы.

– Ох и морозец там! Завтра пойдём быстренько, а то задубеем! – звонкий девичий голос влетел в небольшую избу.

Краснощёкая девушка, вся запушенная инеем, точно снегирь, зашла в жарко натопленное помещение. Стряхнула снег с валенок и с грохотом поставила на пол туристический рюкзак.

– Заходи скорее. Минус двадцать всего. Это еще не мороз, – раздался спокойный мужской голос из глубины помещения.

Действительно. Эта зима в Приамурье выдалась довольно тёплой, по тем дальневосточным меркам. Однако, сильный снегопад и ветер с вершин Тукуринги заставляли группу, собиравшуюся в зимний поход, готовиться основательно.

Их было семеро. Все – комсомольцы, опытные туристы-спортсмены, проверенные в походах не одним трудным маршрутом. Именно этот опыт стал решающим, когда комсомольская организация поручила им особую задачу: пройти зимний маршрут высокой категории сложности и обеспечить сопровождение иностранного учёного. Специалист по фольклору и верованиям народов Дальнего Востока, японец по происхождению, должен был провести полевые исследования в удалённой деревне. Задача была не только спортивной, но и политически значимой – культурный обмен и налаживание дипломатических отношений.

Воздух в избе был густым от запаха сушёной травы, мокрой шерсти и дыма.

Главный в группе – Павел Воронов. Высокий, поджарый, с внимательным напряжённым взглядом. Он сидел, прислонившись к притолоке печи, на коленях у него была разложена карта, испещрённая пометками. Собранный, как пружина. Именно он поднял глаза на вошедшую девушку, и в его взгляде читалась тяжесть двойной ответственности: и за своих ребят, и за «гостя», чьё пребывание здесь было определено на самом высоком уровне.

– Рита, иди грейся, чай заварил, – его голос был ровным, но нотки волнения всё же пробивались, через его рисованное спокойствие, – Где остальные? Собрание на семь, а уже десять минут восьмого.

– Бегут, Паша. Женя с Женечкой у фельдшера были, проверяли медицинскую укладку. Миша с Витей опись по продуктам делали.

– А Герман? – Он оторвал взгляд от карты и посмотрел на Риту, ожидая, что тот самый Герман, где–то снова дрыхнет.

– Ты что, Паша, он тоже идёт. Керосин выпросил и флягу спирта! – Рита, прекрасно знающая характер Германа, заверила руководителя группы, что все заняты делом и он, на этот раз не отлынивает.

Герман Кузнецов не был разгильдяем – он был гением. Гением выживания. Его природный дар, позволявший вывести группу из любой чащи, разжечь костёр под ливнем и вытащить людей из бурной реки, по его глубокому убеждению, давал ему полное моральное право считать подготовительную возню ниже своего достоинства.