Ксения Гранд – Дьявольская слава (страница 2)

Однако же сам Ниль с завидной стойкостью сносил издевки сверстников и пренебрежение к собственной персоне, пока однажды, в одно из самых обычных утр, чаша его терпения не переполнилась, перелившись через край.

— Ehehe! Поглядите-как, кто плетется в последних рядах! — выкрикнул вытянутый, статно сложенный брюнет с лестницы. — Пускай ты не справляешься с пассажами — бывает. Но являться с опозданием на урок каждый раз… Ничего не скажешь, ты воистину полный Ноль!

Смех отразился от сводов коридора и подобно волне вернулся обратно, заставив щеки Ниля вспыхнуть румянцем. Это был Руэн — сын флорентийского купца, более охотно вещавший о своём «таланте», нежели являвший его в деле. На деле же он не мог извлечь и простейшего мотива, не сверяясь с наставническими листами, словно без них терял всякую опору. Учителя знали его как мальчишку с редким упорством… и с ещё более редким нежеланием слушать. Он хватался за трудные этюды без разогрева, как будто гений должен проявиться внезапно, а не выковываться часами усердного труда и терпения. В его исполнении произведения звучали так, как от него ожидали преподаватели, и это раздражало Ниля едва не больше, чем его напыщенность и самодовольство.

— Меня зовут не так...

— Неужели? — направился к нему Руэн, поправив манжеты бордовой академической формы. — А как по мне это имя идет тебе куда более нынешнего. Что скажете, господа?

Мальчишки согласно закивали, заключив их в тесный полукруг. Плечи Ниля поникли, а пальцы, удерживающие нотные тетради, судорожно сжались, предчувствуя надвигающуюся бурю. Насмешки сверстников не были для него новы, однако хотя бы один раз он надеялся их избежать.

— Изволь, маэстро, сыграй нам что-нибудь из своих безумных фантазий. Потешь публику!

— Я не играю для тех, кто не умеет слушать, — произнёс Ниль тише собственного дыхания.

— Что? Повтори громче, я не расслышал.

Но Никкель не стал этого делать. Он шагнул мимо, стараясь не задеть никого плечом, но кто-то из мальчишек выставил ногу, и юноша рухнул на пол. Стопка нотных тетрадей рассыпалась по паркету холла, раскидав листы скрипичных партитур. Толпа прыснула очередной волной смеха и, насытившись зрелищем, разбрелась по классам, оставив его одного – собирать свои произведения. Непонятые, осмеянные, непризнанные... Их не мог постичь даже искушённый слух преподавателей, считая лишь ребячеством падкого до внимания юнца, не способного отличить таланта от каприза.

Подобные сцены случались не в первый и не в последний раз — за ними неизменно следовали уроки, разговоры и попытки настроить его на общий лад, как расстроенную струну, не терпя диссонанса в хоре ровных голосов. Педагоги говорили о порядке и гармонии, о правилах, которые существуют не для того, чтобы сковывать, а чтобы направлять. Убеждали, что музыка — это прежде всего уважение к форме и верность традиции. Что всякое отклонение должно быть оправдано, всякая смелость — заслужена, а всякая инаковость — выстрадана годами послушания. И каждый раз, когда он приносил свои партитуры, на него смотрели так, словно слышали не мелодию, а вызов, который нужно подавить.

— Никкель, — сказала как-то преподавательница, утомлённо сжав переносицу, — музыка — это не игра в самоутверждение, а язык души. Ты же не разговариваешь с инструментом, а мучаешь своими вычурными, несуществующими штрихами, портящими всякую мелодичность. Постарайся играть так, как велено тебе наставниками: ведь они постигли это искусство до тончайших глубин.

Юноша молча кивал, изображая согласие, но каждое слово ложилось на его грудь тяжёлым камнем. Быть может, наставники и вправду ведали толк в нотах, но в одном они заблуждались несомненно: в его музыке было больше напряжения и упорства, чем они были готовы признать. Он служил ей, жил ею так, как живут долгом: не позволяя себе сомнений, не оставляя места для жалости — ни к себе, ни к звуку. Не ради совершенства, а ради верности музыке. Ради того, чтобы заслужить ее благосклонность. Ведь для Никкеля музыка была не простым набором звуков, но и не чем-то одушевлённым: скорее — строгим законом, которому он подчинялся. Работа с ней требовала сосредоточенности, отказа, труда, и он принимал эти условия без колебаний. Это в нем взрастил отец, а позже это же стремление в нем развивал и дедушка.

Когда Ниль играл на скрипке в тишине чердака над дедушкиной мастерской, он остро чувствовал каждую неточность, каждое несовпадение движения и звука. Инструмент точно реагировал на его касания, отражая любое колебание, любое напряжение. В эти часы он забывал о неловкости и страхе, оставаясь наедине с задачей — извлечь из дерева и струн именно тот звук, который искал. Инструмент не принимал и не отвергал его — лишь точно отвечал на то, что он в неё вкладывал.

Для своей старой скрипки он был просто музыкантом, но для меня он стал самим Совершенством. Я ощутила это сразу, как чувствуют холодный дождь или лёгкое прикосновение к плечу. Он стал моим идеалом, моим властителем, моим возлюбленным. Он сделался для меня всем, чем только может быть человек для инструмента, созданного для служения и звучания; и пусть моё место в его жизни было не последним, всё же не мне довелось первой пробудить в нём ту неизбывную любовь к прекрасному.

Это случилось темным вечером, ещё хранившим в себе дыхание недавнего дождя, прошедшего над Генуей. Музыкальная академия «Делле Арти» уже погрузилась в дремотную тишину: по холлам разносились лишь шаги ключника да редкий скрип старых дверей. Задержавшись после занятий, Ниль шёл по пустынному коридору, держа под мышкой скрипичный футляр. Лампы гасли одна за другой. Тьма окутывала все вокруг, стекая по стенам бесформенными тенями. Как и в прочие дни, по окончании занятий юноша спешил домой — к недомогающему деду, нуждавшемуся в заботе. Но, проходя мимо приоткрытой двери концертного зала, он вдруг остановился, услышав музыку. Нежная, приглушенная, чарующая, она пленила его душу всего несколькими благозвучиями. Каждая нота будто скользила по воздуху, задевая невидимые нити, что тянулись прямиком к его сердцу. Теплая, как дыхание утреннего ветра, и в то же время чарующая, будто эхо давнего, почти забытого сна. Эта мелодия словно доносились из другого мира, мира благозвучия и совершенной гармонии, к коей тянулись все, кто служит ее величеству Музыке. Поддавшись искушению, Никкель проскользнул в щелочку, чтобы посмотреть, что за чудное создание способно высвобождать из инструмента столь дивные звуки.

Этим музыкантом оказалась девушка – натура еще более утонченное, чем пение арфы, что она извлекала. Её черные, как скрипичный гриф, волосы падали на плечи, отражая тусклый свет ламп, а тоненькие пальцы скользили по струнам так бережно, будто она боялась причинить боль самому воздуху. Ниль не знал её имени, но почувствовал, что в этой музыке есть нечто, к чему он сам стремился, и чего, вопреки стараниям, никак не мог достичь. Не техника, не совершенство, а какая-то беззащитная невинность, от которой неотвратимо щемило в груди. Юноша замер на верхней ступени зала, не решаясь ни двинуться, ни вымолвить слова, ни даже вдохнуть — лишь бы не нарушить хрупкое течение этой прелестной мелодии. И впервые за долгое время он ощутил себя не музыкантом, а обычным слушателем, которому выпал шанс стать свидетелем маленького чуда.

— Вы тоже это слышите? — раздался тихий женский голос. Юноша удивленно моргнул.

— Простите?

— Пение. Словно арфа взывает к нам, раскрывая свои секреты.

Перестав играть, девушка подняла голову, и их взгляды встретились. Кожа её оказалась светлее самого свежего молока, а лицо отличалось тонкостью и правильностью, будто создано рукой мастера, знающего тайну красоты.

— Мне по душе бывать здесь в одиночестве. Тогда арфа раскрывает себя полнее. Ее голос словно выливается за пределы зала.

При виде нее Ниль так и замер, потеряв дар речи, но спустя несколько мгновений все же взял свое волнение в узду и нерешительно отступил.

— Прошу прощения, что нарушил ваше уединение... Я... не желал тревожить ваш покой, — поспешил он к выходу, но девушка тотчас его окликнула.

— Нет-нет, что вы, я всегда рада слушателям! Тем более, что мы с вами, кажется, еще не удостоились чести знакомства. Меня зовут Мэллóди Лонгсье́рро.

Юноша обернулся и, неловко поклонившись, представился, чем невольно заставил Мэллоди улыбнуться.

— Какое необычное имя, Никкель. — Будто звон монетки, упавшей на мощеную мостовую. Должна признаться: я уже имела случай видеть вас, играющего на скрипке во дворе Академии. Вы... делаете это не так, как все остальные.

— Возможно, потому что я не умею иначе, — попытался засмеяться он, но горло его предательски сжалось. — Но моя музыка не жалуется. Быть может, потому что связана со мною узами принадлежности.

Прелестное лицо Мэллоди омрачила мимолетная тень.

— Музыка никому не принадлежит, в особенности тем, кто умеет извлекать из неё самые чистые звуки.

— Как же тогда именовать того, кто сложил мелодию, если не творцом?

— Посредником, — без заминки ответила Мэллоди. Ниль смущенно улыбнулся, опустив голову.

— Простите мою неотступность, но я склонен именовать себя творцом, если не всеобщей гармонии, то хотя бы малой частицы прекрасного. Если я не могу контролировать собственную жизнь, то желаю взять под контроль хотя бы малую ее часть.