Ксения Гранд – Дьявольская слава (страница 4)

— Кажется, — мягко начала Мэллоди, заметив его нерешительность, — вы хотели мне что-то сказать?

— Я... Нет. То есть, да. Просто я подумал... Возможно, мои слова покажутся дерзкими, и если так — прошу простить мне мою смелость. Но ежели нет, осмелюсь спросить: не окажете ли вы мне чести, коль ещё не связаны иным обещанием, сопроводить меня на...

— Что здесь происходит? — прервал его вдруг голос, нарушив гармонию момента.

К паре подошел Руэн: высокий, статный, в идеально застёгнутом камзоле, с ухмылкой, в которой не было ни грамма добродушия. За его спиной тотчас выросли трое юношей — вечные поборники его самолюбия.

— Мэллоди, душа моя, я обыскал все здание в поисках тебя. А ты, оказывается, здесь – в обществе нашего музыкального дарования, — он обвёл Ниля надменным взглядом, будто рассматривал насекомое на носке своего начищенного ботинка. — Неужели он решил потешить тебя своей «симфонией разъярённых котов»?

Ниль сжал смычок столь сильно, что костяшки пальцев побелели. В груди его внезапно вспыхнула ярость, готовая разорваться, как струна, натянутая до предела.

— Не будь столь строг, Руэн, — сказал один из его приятелей с вечно взлохмаченной челкой. — Наш доблестный Ноль — единственный из музыкантов, чей инструмент стенает жалобнее, нежели он сам. Такой чести заслужить нужно.

Юноши громко рассмеялись, и Руэн не замедлил присоединиться к ним. Его смех был резок, словно треск рвущегося шёлка. Подойдя ближе к Никкелю, он взглянул на него не как на соперника, а как на диковинный экспонат, выставленный на витрине антикварной лавки.

— И всё же, не могу не восхититься твоим упорством, Паганьос. Каждый раз, когда ты берёшь в руки скрипку, ты искренне веришь, что это искусство. Будто вычурное звучание и выдуманные штрихи способны заменить происхождение, связи и положение в обществе. Это даже можно было бы назвать трогательным, если бы это не было столь жалко.

— Руэн, не нужно. Не здесь, не перед всеми... — шагнула вперёд Мэллоди, но он мягко, почти небрежно, остановил её рукой.

— Ну что ты, дорогая. Истинный маэстро должен привыкать к вниманию публики, ведь именно за счет нее и рождается слава. А наш юный скрипач, как мне кажется, именно к ней и стремится... Или я заблуждаюсь? До меня, впрочем, дошёл слух, что ты по ночам упражняешься в одиночестве, в старом зале, где давно не звучала репетиция. Говорят, оттуда сбежали все крысы, спасаясь от твоих импровизаций. А как же простой люд? Отчего ты ему не играешь? Неужто тебе нужна публика из мертвецов, чтобы наконец-то заставить внимать твоей музыке?

Ниль медленно опустил взгляд. В его червлёно-карих глазах зияла странная пустота, как будто в них угасло нечто большее, чем просто терпение. Он почувствовал, как холодный осенний воздух сжимает грудь, когда ругательства и смех сверстников разлились эхом по всему двору. Они окружили его, как хищные птицы, ловя каждый взгляд. Но в этот раз он не намерен был прослыть легкой добычей.

— Может быть, — ответил он тихо. — По крайней мере, мертвецы не боятся услышать то, что живые оценить не в силах.

Юноши смолкли, настороженно переглянувшись между собой. Тишина разлилась по воздуху, как порыв предгрозового ветра, окатив присутствующих холодом, в котором чувствовалось предвестие беды.

— Ты что же это, — угрожающе шагнул вперед Руэн, — намекаешь, что твоя «волшебная» музыка слишком возвышенна для нас, простых смертных? Что мы все слишком грубы и неотесанны, чтобы понять то, что ты выдавливаешь из этой рассохшейся деревяшки? Это даже на инструмент не похоже.

— Эй, отдай!

Он выхватил из рук юноши скрипку так резко, что тот не успел воспрепятствовать.

— Так вот она, значит, — та самая избранница, что, по слухам, дарует миру новый взор на музыку? Гриф совсем стерся, лак поблек. Неужто твое вдохновение питается ветхостью?

— Верни ее!

Ниль подался к Руэну, но тот бросил инструмент своему приятелю.

— Вид у неё ещё печальнее, чем у виолончели маэстро Орси́ни, что давно утратила и голос, и достоинство — как и её владелец.

— Осторожно, — шагнул к нему Никкель. — Вы ее повредите!

Юноша с взлохмаченной челкой передел находку другому, а тот – бросил ее обратно Руэну прежде, чем Никкель успел до него добраться.

— Господа, это уже переходит границы дозволенного! — выступила Мэллоди, встревоженно наблюдая за происходящим. — Вы ведете себя недостойно! Если вы немедленно не прекратите, я буду вынуждена позвать директора!

Глядя на нее Руэн лишь усмехнулся с усталой снисходительностью.

— Не стоит тревожиться, душа моя. Мы просто любуемся. Ведь это — подлинный артефакт минувших лет. Где нынче сыщешь нечто столь же уникальное в своем убожестве?

— Прошу, верните. Этот инструмент мне дорог, как память. Его сделал для меня дедушка.

— Неужели? — вскинул темную бровь Руэн, ловко перехватив скрипку в воздухе. — Что ж, в таком случае, её ветхость вполне объяснима: каков мастер, таково и творение.

Лицо Никкеля исказила гримаса злости.

— Не смей о нем так говорить! Он был лучшим мастером в Генуе!

— Вот именно —был, — передразнил брюнет. — Теперь он, наверняка, давно сменил резец на клюку, если и ту удержать в состоянии.

Юноши разразились оглушительным хохотом, и Мэллоди, не в силах более терпеть, отправилась на поиски отца. Руэн бросил инструмент одному из друзей. Тот, с нарочитой грацией, подбросил её в воздух и перекинул другому, а он — с ленивой небрежностью — вернул её обратно Руэну.

— Или же он променял стамеску на кружку граппы — дешёвой, как и его слава? Не диво, что теперь никто не покупает его работы: кому нужны корявые музыкальные обрубки мастера-пьяницы?

Ниль сжал кулаки так крепко, что ногти впились в ладони, оставляя болезненные полумесяцы. Внутри него что-то треснуло, словно все приглушаемые ранее эмоции лопнули, как сорвавшиеся струны, которые были натянуты слишком долго. Не проронив ни слова, он шагнул вперёд и со всей силой ударил Руэна в лицо. Тишину прорезал резкий хруст, кровь брызнула из носа. Брюнет пошатнулся, потерял равновесие и рухнул навзничь. В этот момент скрипка выскользнула из на землю и раскололась под весом рухнувшего на нее сверху тела Руэна. Во дворе повисло тяжелое молчание. Все неожиданно застыли — поражённые и встревоженные одновременно.

— Что ты наделал... — опустился на колени Никкель, едва сдерживая подступающие к глазам слезы. Он вдруг ощутил резкую боль в груди, как если бы само сердце юноши раскололось вместе с лакированной древесиной.

—Янаделал? — резко поднялся Руэн. — Ты сам повинен! Если бы не ты, я бы не оступился! Я же не желал ее ломать!

Обечайка треснула, гриф отвалился, головка откололась. И если мелкие повреждения ещё поддаются починке, то зияющую дыру в верхней деке уже ничем не исправишь. Ниля захлестнуло отчаяние, темное, сырое, как стены этого холодного во всех отношениях здания, что должно даровать людям любовь к прекрасному, а не лелеять жестокость тех, кто прячет её под маской благовоспитанности.

— Ты...

— Что за гомон нарушает покой Академии?

У центрального входа показалась вытянутая фигура директора Лонгсьерро, за которым поспешно следовала Мэллоди, подобрав юбки своего голубого платья.

— Что здесь произошло?

— Он ударил меня, маэстро! — закричал Руэн, прижимая к кровоточащему носу платок. — Прямо на глазах у всех! Вот, убедитесь сами!

Директор угрюмо повернулся к Нилю.

— Это правда?

— Синьор, уверяю вас, я бы ни за что не позволил себе подобной вольности, но он меня спров...

— Меня не интересуют оправдания. Я спрашиваю: это правда?

Никкель перевел взгляд на встревоженную Мэллоди, чья рука нервно сжимала складку платья. На Руэна, разыгрывающего роль униженного страдальца, и понял, что смысла перечить нет. Бессмысленно что-либо объяснять, защищаться, ведь правда в этих стенах не имеет веса. В спорах между такими, как он, и знатными вельможами, вроде Руэна, преподаватели всегда отдадут предпочтение вторым.

— Да, — выдохнул он.

— А что произошло с вашим инструментом?

— То было чистое недоразумение, синьор директор, — вмешался один из парней. — Мы лишь дурачились, не более. Когда Никкель нанёс удар, Руэн оступился и рухнул прямо на скрипку. В этом не было злого умысла.

Все мальчишки в камзолах согласно закивали, отчего руки Ниля задрожали от ярости. Он крепче сжал кулаки, дабы сдержать очередной безрассудный порыв, но язык его не покорился воле.

— Это не правда! Они отняли у меня инструмент намеренно и хотели...

— Синьор Паганьос, — взглянул на него сурово директор из-под приспущенных очков, — в этом учреждении физическое насилие недопустимо, о чем вы прекрасно осведомлены. За нарушение установленных норм предусмотрены строгие меры наказания.

— В таком случае, — неожиданно вмешался Руэн, оправившись от потрясения, — предлагаю разрешить дело согласно установленным обычаям. Никкель принизил мои чувства и оскорбил честь на глазах у сокурсников, и, увы, я не могу ему подобного простить. Поэтому я вынужден вызвать его на музыкальную дуэль. Только он и я, скрипач против скрипача, два произведения, один исход. И пусть досточтимая публика решит, кто достоин остаться в стенах академии, а кто — покинет их с позором поражения. Разумеется, если Никкель не страшится выступить во имя справедливости.