Ксения Елютина – Тени прошлого (страница 3)
— Каких именно? — Андрей, чувствуя нарастающую тревогу, задал уточняющий вопрос.
Алёхин открыл папку и аккуратно разложил перед Андреем несколько фотографий, на которых были запечатлены место происшествия и детали несчастного случая.
— Упал с лестницы в собственном особняке. И не один раз, а трижды подряд. — Он ткнул пальцем в схему дома, нарисованную от руки. — Экспертиза показала многочисленные переломы, абсолютно несовместимые с жизнью. Создаётся впечатление, что мужик упал, затем каким-то образом встал, поднялся обратно по лестнице и грохнулся ещё дважды.
«Его заставили, — тихо, почти шёпотом, произнёс Элиас, его голос звучал с мрачной убеждённостью. — Или управляли им, словно марионеткой. Смотри внимательнее на следы: они не хаотичные, не случайные. Создаётся впечатление, что он буквально маршировал, следуя некоему невидимому ритму».
Андрей вгляделся в фотографии, прищурив глаза, и Элиас оказался прав: отпечатки на пыльных ступенях действительно складывались в какой-то странный, ритмичный узор. Шаг, ещё шаг, поворот — и затем срыв. Словно кто-то невидимый вёл его за руку, а потом внезапно толкнул. И так трижды, с пугающей методичностью.
— Через неделю после похорон её сестра пропала, — продолжал Алёхин, его голос был лишён всяких эмоций, просто констатировал факты. — Вышла за сигаретами, как обычно, — и бесследно исчезла. А вчера её нашли. В подвале их загородного дома. В обычном мешке для мусора. И что самое жуткое, она была ещё жива, когда её туда засунули. Три дня дышала этим мешком, медленно задыхаясь.
Андрей почувствовал, как внутри Элиаса поднялась глухая, тяжёлая волна гнева, которая передалась и ему. Это была не ярость в привычном понимании, не вспышка безудержной ярости, а нечто гораздо более холодное, более древнее, как гнев того, кто видел слишком много смертей и, несмотря на это, так и не смог к ним привыкнуть, продолжая ощущать остроту каждой трагедии.
— А вдова? — спросил Андрей, стараясь сохранить спокойствие.
— А вдова сидит себе в особняке, с невозмутимой улыбкой на лице, и утверждает, что ничего не знает, — Алёхин покачал головой, в его голосе прозвучало явное недоумение. — Мы приехали к ней: дом идеальный, обед на плите, сама с безупречной укладкой. И эти глаза… пустые. Как у куклы, лишённой души. Совсем как у Краснова, помнишь?
— Помню, — ответил Андрей, и ком в горле встал сам собой, с трудом позволяя ему говорить. Краснов — грязный, жалкий человечек, из которого Элиас буквально вытянул всю тьму, превратив его в живую, но опустошённую оболочку. Теперь он лежал в психиатрической клинике, глядя в потолок, не спал, не говорил, но иногда, как рассказывали санитары, плакал. Настоящими, живыми слезами, что давало слабую надежду.
— Улик нет, — Алёхин хитро прищурился, явно предвкушая реакцию Андрея. — Но я тебя знаю. Ты у нас по призракам специалист. Поезжай в особняк. Поговори с ней. Может, ты сможешь вытянуть из неё что-то, что нам недоступно.
Андрей молча кивнул, взял тонкую папку и вышел из кабинета. В коридоре его тут же перехватил Сидоров, его голос был полон странной смеси любопытства и тревоги.
— Слышал, тебе Романову подсунули? Мутное дело, скажу я тебе. Я вчера там был, когда сестру нашли. Знаешь, что самое странное? Запах. В подвале пахло не трупом, нет. Поверх этого, что-то сладкое, приторное, удушающее. Как в церкви, когда ладан жгут, только намного хуже, отвратительнее. Я этот запах уже где-то чуял, но никак не могу вспомнить, где именно.
«В подвале у Краснова, — тихо, но с глубокой убеждённостью произнёс Элиас, его мысленный голос был полон мрачного знания. — Там пахло точно так же. Это их запах. Запах тех, кто стоит за этим всем».
Андрей поблагодари Сидорова, его взгляд стал задумчивым, и вышел на улицу, его мысли уже метались, пытаясь сложить все кусочки головоломки.
Андрей сел в машину, завёл мотор, но не тронулся с места. Его взгляд непроизвольно упал на собственные руки — они всё ещё заметно дрожали, выдавая внутреннее напряжение, несмотря на внешнее спокойствие. Он почувствовал, как сердце тревожно сжимается.
«Элиас, я не хочу к ней ехать. Честно, — мысленно признался Андрей, его голос был полон откровенной усталости. — Эта пустота в глазах, которую я видел на фотографии… она намного хуже, чем у Краснова. У Краснова ещё теплилась крошечная, но надежда на то, что он очнётся, что к нему вернётся жизнь. А здесь… здесь она смотрит на тебя и словно видит сквозь, игнорируя твоё существование, как будто ты для неё просто пустое место».
«Понимаю, — голос Элиаса был на удивление тихим, лишённым обычного ворчания или иронии. В нём звучала неподдельная эмпатия. — Но ты полицейский, Андрей. Твоя работа заключается в том, чтобы идти туда, куда другие боятся, куда не хотят ступать. И моя работа — быть рядом с тобой, поддерживать тебя в этом пути».
«Ты действительно думаешь, что она нам что-то расскажет? Что она вообще способна на это?» — задал Андрей вопрос, в котором сквозила доля скептицизма.
«Расскажет, — уверенно произнёс Элиас. — Не потому, что захочет, нет. А потому что не сможет иначе, будет вынуждена. Я чувствую — глубоко внутри неё ещё теплится человек, пусть и крошечный, слабый, почти невидимый, но живой. И мы должны его разбудить, вытащить наружу».
«А если нет? Если там уже ничего не осталось?» — Андрей, не переставая, пытался найти лазейку, путь к отступлению.
«Значит, будем искать другие способы, — голос Элиаса стал твёрже, в нём вновь появились нотки решимости. — Но не попробовав, мы не отступим. Давай, Андрей. В конце концов, что такого страшного может с нами случиться? Нас уже пытались убить. Дважды».
«Трижды, если считать ту аварию, которая нас свела», — усмехнулся Андрей, пытаясь привнести в разговор немного своего привычного чёрного юмора, разряжая напряжение.
«Трижды, — согласился Элиас, и в его голосе прозвучало некое призрачное удовлетворение. — И мы до сих пор живы. Почти».
Андрей выжал сцепление, включил передачу и выехал со стоянки. В зеркале заднего вида на мгновение мелькнула знакомая серая «Лада», которая уже несколько дней преследовала их.
«Они опять здесь», — пробормотал Андрей, его голос был почти бесцветным.
«Пусть смотрят, — ответил Элиас с вызовом. — Заодно увидят, как мы разговариваем с мёртвыми, как общаемся с теми, кто находится за гранью. Может быть, это их хоть немного напугает».
«Ты думаешь, они вообще умеют бояться?» — спросил Андрей, в его голосе сквозило сомнение.
«Все умеют бояться, Андрей. Даже те, у кого вместо глаз светятся зелёные фонари, — произнёс Элиас, его голос был полон мрачной уверенности. — Страх — это универсальное чувство».
Прежде чем отправиться в особняк, Андрей решил заглянуть в морг. Старый судмедэксперт, Илья Григорьевич, встретил его без особого энтузиазма, его лицо было как всегда угрюмым. Андрей попросил посмотреть тело сестры пропавшей женщины, чувствуя, как внутри нарастает напряжение.
В прозекторской было невыносимо холодно, этот холод пробирал до костей. Кафельный пол отражал тусклый свет ламп дневного света, создавая гнетущую атмосферу. Посередине комнаты стоял металлический стол, на котором лежало тело, укрытое простынёй. Илья Григорьевич откинул ткань, и Андрей заставил себя смотреть, с трудом подавляя отвращение. Перед ним лежала молодая женщина со светлыми волосами, на её лице застыли следы ужаса, запечатлевшиеся в последний момент её жизни. И запах. Слабый, едва уловимый, но всё ещё витающий в воздухе, сладковатый, приторный, неестественный, он вызывал ощущение удушья.
Следы на запястьях были тонкими, будто от верёвки, но не от грубой бечёвки или обычных пут.
— Что это? — спросил Андрей, указывая на них.
— Интересный вопрос, Морозов. Волокна, которые мы обнаружили в ранках, оказались шёлком. Натуральным шёлком чёрного цвета. Такие шнуры обычно используют для дорогих портьер или… для ритуальных одеяний.
«На ритуальных одеяниях, — повторил Элиас, его мысленный голос был полон мрачного знания. — Это часть их обряда. Их обряды всегда отличались особой, извращённой красотой. Они вообще любят всё красивое, потому что красота прекрасно маскирует гниль, скрывает истинную сущность».
— Причина смерти — асфиксия. Задохнулась в мешке, — продолжил Илья Григорьевич, его голос был сухим и бесстрастным. — Но перед этим она была в сознании, Морозов. Её держали. Кто-то держал её, пока она медленно задыхалась. — Илья Григорьевич помолчал, затем добавил, понизив голос: — И ещё кое-что. На внутренней стороне губ — микронадрывы, словно она пыталась кричать, но её рот был заклеен. Не обычным пластырем, нет. Чем-то органическим. Паутина, Морозов. Или нечто очень на неё похожее, что-то вязкое и крепкое.
Андрей поблагодарил эксперта, его мысли были полны новых, жутких деталей. Он вышел из прозекторской, чувствуя, как холод пробирает его до самых костей, и сел в машину. Завёл мотор, но снова не тронулся с места, погрузившись в глубокую задумчивость. Его взгляд скользнул по рукам, которые всё ещё слегка дрожали, затем устремился в окно, на серое, затянутое облаками небо.
— Элиас, а есть чего-нибудь хочется. Прямо волком, — неожиданно произнёс Андрей, пытаясь отвлечься от гнетущих мыслей.
— Тебе только что труп показывали, — устало сказал Элиас, в его голосе слышалась неприкрытая ирония. — Какой уж тут аппетит?