Ксения Доброхот – Зона малолетки (страница 2)

Но, как и в любой дешманской трагедии, где в последней сцене герой не убивает злодея, а идет с ним пить чай из разбитой чашки, реальность оказалась хуже, чем мои фантазии. Не было ни взрыва, ни песка, ни осколков. Только она — живое свидетельство врачебного цинизма. Стоит, вся в морщинах, как оригами, которое складывали пьяные руками, и не разворачивается. Глаза — лед в банке с формалином. Вся такая... окончательная.

Я стояла и ненавидела ее. Еще сильнее. Ненавидела за то, что она не стала пеплом. За то, что не забылась. За то, что в этом мире, где все имеет срок годности, она — как банка тушенки 1987 года: вроде просрочена, а все еще тут.

Потому что, как говаривал мой внутренний поэт: «Есть люди, которых хочется похоронить не дважды, а каждый день — на всякий случай, чтобы не воскресли». И эта была из таких.

Глава 1. Прощай, класс

— Ксюша, за тобой пришли.

Я оторвалась от рисования кота с тремя глазами (в психологии это называется самовыражение, а в школе — странности) и посмотрела на женщину в халате. Ни тебе бабушки с халой и ряженкой в сумке, ни мамы с укором в глазах. Просто женщина. В халате. В котором, кстати, можно было варить борщ, потому что пятна на нем явно напоминали ингредиенты.

— Я что, кого-то съела? — спросила я вяло. — Или на меня уже охота объявлена?

— Без шуток. Пойдем, — сказала она. — Надо в изолятор. До приезда родителей.

— Изолятор? Круто. Я всегда мечтала прогулять уроки в местах с плохой вентиляцией.

Она не оценила. Люди в халатах вообще редко ценят юмор. Видимо, халат обязывает быть серьезным. Или скучным. Или и тем, и другим

— У тебя… ну… пришли анализы.

— И что, у меня кровь не того цвета? Или внутри найдены следы другой планеты?

— У тебя подозрение на… ну, диагноз. Он редкий. Для твоего возраста.

— То есть, если бы мне было девяносто, вы бы сказали: «Ну наконец-то!»?

Она промолчала. Но лицо у нее было такое, будто я — последняя серия в очень странном сериале. Она добавила:

— Обычно это бывает у пожилых… или у хронических.

— Ну супер. То есть я либо старая душа, либо бухала в детском саду.

— Это серьезно.

— Я тоже. У меня даже морщины, если присмотреться. Особенно когда мама про дневник спрашивает.

В изоляторе было тихо, как в библиотеке, где забыли выключить свет и всех давно эвакуировали. Она включила магнитофон. Из него потекло что-то из серии: «Ты где-то там… я где-то тут…». Видимо, саундтрек к моим похоронам.

В это время дверь в изолятор распахнулась. Влетела бабушка. Не зашла. Именно влетела. Как ангел после смерти, перенаправлявший душу к Богу, только с сумкой на колесиках.

— Где она?! — нервничала бабушка.

— Бабуль, все нормально, я просто стала бабкой внутри, — говорю. — Пока не начали разбирать на органы.

— Что ты несешь?! — бабушка схватила меня за руку, будто хотела удостовериться, что я еще мягкая. — Ты у меня такая молоденькая, а эти! Эти! Сказали, что у тебя болезнь какая-то!

— Я, видимо, особенная. Как минимум в диагнозах.

А я сидела посередине всей этой истерики, как актриса на сцене. Живая, но уже сомневающаяся, стоит ли продолжать спектакль. И вдруг поняла: если бабушка меня оплакивает, значит, еще не все потеряно. У нее по жизни такая традиция — устраивать поминки задолго до того, как у кого-то симптомы наступят.

Но пощупала себя. Теплая. Значит, пока не труп. Или, может, у мертвецов тоже есть температура?

Потом началась совершенно непонятная, бесконечно тупая суета. Я все время каталась по больницам, как на аттракционе, без всякой инструкции, а каждый визит к врачу был как новый уровень в странной игре под названием «Остаться живым». Меня возили на анализы — на те, которых никто не ждал, а результат не понимал. Неужели я действительно была тем, что им нужно? Или они просто бездумно вертели меня, как пластинку с трещинами. В каждом диспансере, все было в худших традициях: запах антисанитарии, врачи, словно вышедшие из старых советских фильмов, и хронические нерешенные вопросы, которые никто даже не пытался задать.

— Ты зря намочила манту, и этот дурацкий шерстяной свитер, который ты носила, помог… — мама каждое утро начинала одинаково и повторяла одно и то же.

Казалось, что больше всего на свете она жалеет, что не надела мне при рождении металлический шлем и не посадила под стол, чтобы уберечь от всех этих страшных заболеваний. Она, видимо, думала, что если повторять это достаточно часто и громко, то это как-то спасет меня от всего мира болезней и неопределенности. Но, увы, нет.

И вот, наступил тот момент, который стал реперной точкой совершенно новой петли времени, а я и не заметила, как превратилась в безликую часть какого-то фарс-сюжета. В очередном вонючем диспансере эта горбатая тварь с ее прищуром, как у католического кардинала в фильмах про инквизицию, сказала маме, что пора ехать в город Р. Кто-то, видимо, решил, что город Р. — это не просто пункт назначения, а территория без возврата, как какая-то аномальная зона, где не действует привычный закон. В голове, правда, не укладывалось: если я в тот момент еще и была жива, то что вообще могло со мной произойти в этом роде? Но это было не важно.

Никто мне ничего не объяснял, как, собственно, никто ничего не объяснял никогда. Мы просто молча собирали вещи — которые, кстати, можно было бы пересчитать по пальцам одной руки, если бы мне не досталась пара лишних носков. Я что-то высматривала из игрушек и поделок, но в итоге в чемодане не было ни одной вещи, которую я бы действительно хотела взять. Забавно, как вдруг осознаешь, что даже когда тебе говорят, что ты теряешь все, ты на самом деле даже не понимаешь, что из этого «всего» тебе на самом деле нужно, да и нет этого всего.

Бабушка, как всегда, помолилась на дорожку. И вот, увезли меня — в никуда, где никто и не ждал. А я как будто так и осталась здесь, в этой точке непонимания, будто забытый сыр в холодильнике: все знают, что он есть, но никто не трогает, пока он не покроется тихой, неизбежной плесенью.

Так и уехали.

Глава 2. Пути Господни

Мы с мамой приехали на автовокзал. Я всегда считала такие места немножко магическими — как сказочные переходы между мирами. И где-то в глубине недетской души еще парила Сейлор Мун, и я из всех сил молилась ее лунной призме дать мне силу. В таких местах не встретишь живых людей, а только фигуры, стоящие на месте и тихо шевелящиеся, словно жуки в банке. Гудела музыка из старых колонок, под ногтями ощущалась пыль, и, если прислушаться, можно было услышать шорох мраморных плит, которые когда-то были блестящими, а теперь служили фоном для случайных прохожих. Вот тут-то я и встретила его.

Лео — первая несовковая игрушка новой эпохи. Ну да, нового времени, без запаха Советского Союза и с намеком на капиталистический вкус. Это был совершенно невообразимый зверь, собака, разноцветная, как собранный на помойке электрошокер, с прорисованными глазами, как у тех, кто держит тайные секреты. Его шерсть напоминала всех трех черепашек-ниндзя, но так как в цветовой гамме не хватало голубого, я, дабы избежать недоразумений, решила, что именно такого цвета его душа. Ну а душа, разумеется, должна быть связана с великими именами, поэтому мэтч сложился, и он сразу стал Леонардо.

— Мам, посмотри, какой хорошенький, это Лео! — спрашиваю я, зная, что мама, скорее всего, не осознает, о чем я говорю.

Мама приподняла бровь, слегка отрывая взгляд от дырки в своем кошельке.

— Ты с ума сошла? Какая еще сейчас игрушка?

— Это оберег и защита! — говорю я, решив, что это единственный способ донести до нее масштаб трагедии.

Мама закрыла глаза, как если бы ей показали картину, на которой она в больничной палате обсуждает смерть с доктором, а сама сидит с выражением лица, как у манекена.

— Мы не будем ничего покупать.

— Никто его не купит, — говорю я, усаживаясь рядом с ней. — Как и все остальные мечты. Время-то какое.

И это было верно. Кредитки еще не придумали, а наличных уже ни у кого нет.

Мама кидает на меня взгляд, который можно расшифровать как «ты слишком много смотришь в окно».

— Ты посмотри на меня. На эту мелочь, — мама жестом показывает на несколько монет, словно это последний остаток человеческой мудрости. — Это как цирковой номер, понимаешь? Все для одного акта.

Я смотрю на нее, и в этот момент мне становится ясно: мы обе — клоунки, только одна из нас учит трюки, а другая переживает, что скоро вообще будет нечего показывать.

Мама, видимо, почувствовала это беспокойство, поняла, что ее внутренний монстр материальной заботы уже не выдержит больше этого напряжения, и, как благородный рыцарь, выложила последние деньги за покупку.

Я знала, что у мамы с собой не было денег ни на что, кроме тикетов и пары рублей на всякий случай. В то время в дороге еще не существовало культуры платных перекусов или покупки еды. Мама все-таки как-то смогла его купить и конечно заметно было, что это маленькая попытка откупиться от всего происходящего и, конечно, из чувства вины. Кстати, почему мне с собой никаких игрушек не давали, так и остается загадкой. Видимо, так было написано в правилах, и наша судьба с Лео в момент поездки была под вопросом.

Один билет туда-обратно. И один — мне, в один конец. На булку не хватило, поэтому я пыталась наслаждаться бабушкиными печеньками — последний румянец цивилизации.