Ксения Доброхот – Зона малолетки (страница 4)

— Здравствуйте! — я остановила медсестру, ловя взгляд, который оставался равнодушным, как морская гладь. — Мне щиток для кровати нужно, ну, чтобы спина не ломалась.

Она даже не повернулась, но ее ноги начали чуть замедляться. Вздох — будто я попросила ее разгрузить КамАЗ.

— Щиток, говоришь? А что, тебе тут не нравится? Или хочешь себе уютное гнездышко, как у старушек на даче? — она бросила, не оборачиваясь. — Ну, извини, тут все по-серьезному. Щиток — это задача Толи. Толя у нас слесарь. Но у него свои заботы. Он, видишь ли, в запое. И когда выйдет — никто не знает. Может, через месяц, может, через два.

— Что, серьезно? — я пыталась держать равновесие на краю абсурдности, а она как будто и не слышала меня. — Толя в запое, да? А я тут как вообще? С кроватью, которая не может стоять на ногах? Я, наверное, поднимусь на второй этаж и спрошу там хирурга, может, избавит меня от спины.

Она наконец остановилась и взглянула на меня, как на камешек, который нужно обойти, чтобы не повредить себе ботинки.

— Ты, что ли, тут смеешься? Щитки — это не шутки, должны быть показания, — она произнесла это как диагноз, не веря в собственные слова. — А пока просто обними свою кровать и смирись. Может, она тебя полюбит, а может, не полюбит. Кто его знает.

— Еще пропойте с пионерским мотивом, что кровать — это лучший друг! — я почувствовала, как от злости трескается мой стальной, но потерявший свою прочность смех. — Да не смогу я ее обнять! Она мне спину ломает, а мне говорят: «Толя». А вы не думаете, что Толя вообще на другой планете? Он на что-то вообще способен, кроме как пить и не выходить из сумрака?!

Медсестра снова сделала пару шагов вперед, даже не думая остановиться. Она больше не шевельнула лицом, будто оно было у нее пластмассовое.

— Ой, ну давай, драматизируй дальше. Ты ж тут всё на свете осуждаешь, а Толя хоть что-то делает в этом мире. А ты? Ты вообще думаешь, что кто-то будет бегать за твоими щитками? Иди в палату, посмотри, может, там кто поднимет тебе настроение, пока Толя решает, выходить ли ему из своей вселенной.

Я осталась стоять, пытаясь осмыслить ее откровения. Слушать ее — все равно что смотреть в старое зеркало, которое внезапно начинает говорить «тебя не существует».

— Да, буду ждать Толю. А пока что? Может, подложить под кровать пару газет и надеяться, что они придадут прочности, как все эти слова?

Она не ответила, оставив меня стоять в пустом коридоре, и пошла дальше, точно зная, что нет никакой разницы между тем, что ты говоришь, и тем, что ты делаешь. И что все мы — просто ждали Толю.

Тогда я подошла к Каринке, которая снова валялась на своей кровати, свернувшись, как шкурка от апельсина, который давно забыл, что был когда-то съедобным. В ее глазах не было ничего, кроме усталости, как у собаки, которая поняла, что ее вряд ли возьмут на работу в цирк.

— Слушай, — говорю я, — как насчет того, чтобы в тихий час стянуть щиток с одной из свободных кроватей? Ты мне поможешь?

Она подняла на меня глаза, полные такой тоски, что я подумала: «Наверное, она только что осознала, что это уже не детский сад, а настоящая жизнь». И, как водится, ничего хорошего не последовало. Только тяжелое молчание. А потом Каринка снова шмыгнула носом в подушку и зарыдала, как если бы я предложила заплести эти косички с бантиками.

— Ну, здорово, — говорю я, — ты опять решила устроить себе театральное представление в стиле «как жалко, что я не могу участвовать в жизни». Ну так вот, я пошла сама. Не хочешь — не надо, но щиток мне все равно нужен.

Не дождавшись реакции, я пошла. Все равно Каринка бы только мешала. Взять, сделать — вот что надо. А не сидеть в подушке и думать, что вот завтра обстоятельства сами изменятся.

…

На нашем этаже постоянно дежурили четыре медсестры. Система у них была простая — сутки через трое. Мы их знали в лицо, по походке, по стуку каблуков в коридоре и по тому, как именно они кидали нам таблетки в ладонь. Две из них были почти неразличимы, как старые, затертые до полупрозрачности тени. Они ничего не разрешали, ни на что не реагировали — просто появлялись и исчезали в одни и те же часы. Роботы. Автоматы. Их миссия заключалась в том, чтобы вовремя выдать пилюли, притащить сменное белье и строго показать пальцем, если подушка сдвинута не по инструкции или простынь заправлена с морщинами. Мы никогда не помнили их имен. Их звали просто: Бабка-1 и Бабка-2. Как клички у лабораторных мышей.

После них, как по расписанию, являлась старая Грымза — настоящее бедствие в человеческом обличье. Она ненавидела нас открыто, искренне, всей своей ссохшейся душонкой. И мы ее, конечно, тоже. Взаимно, без остатка. Говорить по-человечески она не умела. Все звуки, которые она издавала, не рождались во рту, как у нормальных людей. Нет, они будто бы выходили из какой-то глубокой, темной шахты где-то внутри ее груди, пробирались через слежавшуюся слизь и желчные клубки, чтобы наконец прорваться наружу между ее тонкими, белесыми, как бескровные черви, губами. Это было не просто неприятно — это было невыносимо. Хотелось сбежать, спрятаться под койку или в идеале перестать существовать хотя бы на то время, пока она тут.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.