Ксения Доброхот – Зона малолетки (страница 3)

Думаете, всё? Нет, это только начало. Мама еще 20 лет будет вспоминать, как в этот момент стала стройна и седа, а экономия превратилась в почти невидимую рану, и как моталась на этом старом автобусе с сумками и в стрессе. Еще мне припоминаются отданные тете Ларисе французские духи, но это уже совсем другая история.

А мы ехали к чёрту на куличики, автобус был так стар, что у него даже не было номера. Мы ехали несколько часов, и каждый час был как долгий, нескончаемый момент без надежды на спасение, где каждый поворот и каждая яма подчеркивали — мы не в том месте. А что это было? Местом ли? Или поездкой, которая никогда не должна была случиться?

И вот — мы, на грани всех возможных решений, просто ехали.

Глава 3. Что вы знаете про детскую адаптацию?

Мама уехала. Меня закрыли на год.

Я легла, уткнувшись в подушку, и думала, что в этой позе пройдет вся моя жизнь. Я просто плакала. Поверить в то, что всё это реально, было невозможно. Казалось, что если я буду плакать долго и сильно, то кто-нибудь обязательно за мной вернется.

Вместо всей моей прошлой жизни — страшный сон, в котором окружают только пустота и звук проезжающих в коридоре капельниц, которые щелкали так, будто этот дом, как весь мой мир, был сломан. Все казалось мне неприятным и отвратным.

Я проревела 2 недели. И вообще не помню первые дни, что происходило. Только обшарпанные стены, страшные двери и такие же страшные лица, и руки вокруг.

Высокие потолки с желтыми пятнами, постоянно шелестящие, как будто что-то скрывается там, наверху. Зеленые мерзячие стены, будто находишься в подвале и уже заранее ждешь полчище крыс, которые обязательно должны тебя искусать до бешенства.

У потрескавшейся двери по обе стороны находились шкафчики решетчатые, сделанные из таких же обломанных деревянных узких дверек, прикрывавших стенные ниши, которые вечно скрипели и никогда не закрывались.

В недрах этих шкафов вечно валялись чьи-то стухшие и прокисшие чешки, какие-то носки и другие прогнившие тряпки. За ними особо никто не следил, и когда детей отсюда забирали, то забирали без вещей — казалось, что ничего дома уже не должно было напоминать о времени, проведенном в этих стенах.

Какое-то ощущение, что тебя заперли и забыли. У меня не было сил на всё это — на медсестер, которые заходили, не спрашивая, на врача, который вообще ничего не объяснял. Все механически: таблетки, осмотры, построение, прием пищи.

Иногда с подоконника я вытягивала в кровать Лео. Меня отвлекала его новизна и красочность в стиле диснеевских персонажей, их только начинали завозить вместо кривых мочалок, в которые нам приходилось играть. Впервые у меня появилась вещь, которая мне нравится.

Я его держала в руках, когда начинала сходить с ума от того, что ничего не меняется вокруг. С ним хоть что-то было тем настоящим, которое хотелось, чтобы наступило.

С собой были трусы, носки, стоптанные башмаки соседа Лёхи, потому что в момент поездки моя сменка вся была мала, и иконка Божьей Матери, намоленная бабушкой.

Сейчас сложно представить, что родителям нельзя позвонить, что сообщение или открытка одноклассникам идет три недели. А денег и одежду просто неоткуда взять — нет ни банков, ни маркетплейсов, ни в принципе самих этих денег и вещей.

Рядом на соседней кровати плакала Каринка, девочка из подмосковного Подольска, которую привезли с разницей в пару дней. В первые дни у нее была прическа с двумя косичками-бубликами на голове и бантиками. Я такие терпеть не могла, да и сейчас считаю, что это самые кринжовые и уродские прически. И тупая челка — нет, не от слова «глупый», а от прямоты и ровности ее края.

Эти первые две недели стали нашим единственным, когда нас что-то объединяло. В остальном она была совершенно чужой, чужая и в ее слезах, и в ее нерешительности. Сначала она пыталась держаться. Ее бублики, казавшиеся символом детства, верили, что вот-вот она адаптируется. Но быстро стало понятно, что Каринка — это не тот человек, с которым мне будет легко. Я не знала, почему она так сильно боялась. Может, это было из-за ее родителей, которых она потеряла в этих стенах, может, просто из-за этого ненавистного закрытого интерната.

— Ты вообще что, с ума сошла? — я отвернулась, стараясь не смотреть на Каринку с ее обрывками волос на голове, склеенными в два ужасных бублика, которая продолжала рыдать. — Тебе вообще кто сказал, что эти косички — это модно? Ты в каком веке живешь? Или в Подольске средневековье застряло?

Каринка вытерла слезы и посмотрела на меня, как на инопланетянку.

— Это мне мама сделала, — пробурчала она, но видно было, что даже ее эти бублики раздражают. — Да и что ты знаешь о моде? Ты вообще как с виду… Ну, как будто жвачку с ботинка пережевали.

— Уж всё лучше, чем ходить с этими уродскими бантиками! — я ткнула пальцем на ее голову и отвернулась, будто это всё меня так сильно раздражает. — Ну, серьезно, ты как кукла Маша с фермы. Я хоть как-то держусь, а ты тут... Ты не на детской площадке, а в психушке. И это не будет коньками на льду.

Каринка затихла, взглянув на меня.

— Ты думаешь, я выбрала это место по своей воле? — ее голос звучал как что-то выжженное. — Может, мне и не нравятся эти косички, но что-то мне подсказывает, что я тут не для того, чтобы прически делать.

Я пожала плечами.

— О, ну тогда ты точно на правильном пути. Прически — это еще цветочки. Ты вообще понимаешь, что мы, наверное, будем сидеть тут до конца своих дней, вот с этими бантиками и в этой больничной клетке? И ничего не изменится. Ну, или изменится, но только если ты начнешь тут терять рассудок, как все остальные.

Каринка глянула на меня как-то очень задумчиво, а потом в ее глазах появилась некая искренняя твердость.

— А может, ты права. Может, я здесь не случайно. И знаешь что? Может, эти бублики не такие уж и плохие. Это всё, что я могу контролировать. Даже если мы тут все, как мыши в клетке, с этим хотя бы не проигрываю.

Я ухмыльнулась.

— Ты точно настроена на победу, ага. Только не забывай, что мы тут все — просто статистика. Но всё равно, если вдруг захочешь сбежать, скажи мне. Я уже придумала план.

— Ты и твои «планы», — Каринка покачала головой, но хоть на ее лице появилась слабая усмешка. — Че, реально думаешь, что можно отсюда выбраться?

— Ну, если будем носить бананы вместо этих гребаных бубликов, кто знает, что выйдет.

День за днем ее бублики исчезали, волосы становились всё более запутанными, а хвостики — тугими и болезненными. Резинки были всегда такие жесткие, что больно смотреть, как она их надевает, чтобы хоть как-то держать волосы. В какой-то момент она вообще прекратила их завязывать, и всё превратилось в неряшливую прическу, которую она больше не могла контролировать.

Прошло несколько дней, и всё вернулось в норму. Она всё так же сидела на своей кровати, так же рыдала, но в какой-то момент я перестала ее замечать. Мы больше не пересекались, и мне казалось, что ее исчезновение было таким же естественным, как и появление в эти первые недели. Время и стены интерната сделали свое дело: она стала частью серой массы, которая так же быстро забывала о тех, кто мог бы быть рядом.

И вот теперь я понимаю, что даже эти две недели не стали чем-то большим. Мы не стали подругами, и я не помню, как сложилась ее жизнь в этом месте. Мы просто были двумя девочками, которые, испугавшись и затерявшись в этих стенах, вместе пережили свои первые недели боли и одиночества.

Мой диагноз стал известен никогда. Мне иногда делали какие-то манипуляции, вставляли, где хотели катетеры. Давали кислородные коктейли, и горсти таблеток.

Врачи с нами не общались.

Мы просто жили.

Глава 4. Лиха беда начало

Спустя две недели я уже даже не плакала — просто лежала, как сломанная кукла, уставившись в одну точку и не воспринимая ничего; просто глухой сон, в котором ты как зритель скучного кино, просто и безэмоционально наблюдаешь.

Первые дни стирались из памяти, будто их кто-то вырезал ножницами из сознания. В памяти остались лишь обшарпанные стены с облупившейся краской, глухие, будто бронированные, двери, и лица — лица вокруг, одинаково страшные, как будто их лепили по одному шаблону. Всё было как в тумане.

Я начала шевелиться не от желания, а от невозможности больше лежать в той ужасной, изломанной позе. Кровать не просто была неудобной — она была пыткой. Ее пружина, ржавая, как будто пережившая две войны, не имела ни одного живого изгиба. Она прогибалась внутрь даже под моим мелким весом, как воронка, и в этой яме моя спина изгибалась так, что казалось: я скоро сломаюсь пополам.

Однажды, когда я шла из туалета, пробираясь через изогнутый коридор, как в вагоне плацкарта, я заметила у некоторых кроватей странные деревянные щитки — самодельные, грубые, из нескольких досок, сколоченных вместе. Их клали под матрас, между ним и этой злосчастной металлической сеткой.

Тут во мне наконец начала зарождаться какая-то жизнь. Очень хрупкая, почти неощутимая, но живая. Как будто внутри, в том месте, где до этого всё было выжжено, вдруг разгорелась крохотная искорка. Я впервые за долгое время начала думать. Не просто рефлексировать, не просто терпеть, а именно думать. А потом и выдумывать. Где достать этот щиток? У кого его выменять, выклянчить, украсть, и чтобы никто не выкупил?