Ксения Амирова – Версаль закрытая школа (страница 4)
Я молчала, разглядывая фреску. Мое схематичное лицо на листке.
«Почему я здесь? На твоей стене?»
«Потому что ты – переменная, – сказала Кира. – Новый элемент в уравнении. Пока непонятно, станешь ты катализатором распада или тебя просто поглотит и переварит. Но ты нарушила скучный баланс. А я это уважаю».
Вдруг где-то далеко, вверху, гулко хлопнула дверь. Мы замерли. Послышались шаги – не осторожные, как наши, а твердые, уверенные. И голоса.
«…проверить надо. Дежурный сказал, что видел свет».
Голос был мужским, взрослым. Охрана.
Кира мгновенно выключила одну из ламп, погрузив часть стены в тень.
«Надо уходить. Есть второй выход. За мной».
Мы крались между грудами хлама, петляя по лабиринту. Кира знала каждый поворот. Шаги и голоса позади становились все ближе. Луч фонаря мелькнул на стене в паре метров от нас.
«Тут кто-то есть!» – крикнул голос.
Мы рванули бежать. Я споткнулась о какую-то трубу, но Кира схватила меня за руку, не давая упасть. Мы влетели в какую-то низкую арку и оказались в узком служебном тоннеле. Кира толкнула тяжелую заслонку на другом конце, и мы вывалились наружу – в промозглый ночной воздух. Оказались мы за пределами главного корпуса, у глухой стены, заросшей плющом. Звезд не было видно за плотными облаками.
Мы стояли, прислонившись к холодному камню, и тяжело дышали. Адреналин звенел в ушах.
«Близко, – прошептала Кира, и в уголке ее рта дрогнула улыбка. – Забавно. Не находишь?»
«Не очень, – я вытерла пот со лба. – Они найдут фреску?»
«Найдут следы. Лампы, краски. Но саму фреску… я думаю, нет. Она в дальнем углу. Они не полезли так глубоко. Но теперь они в курсе, что подвал обитаем. Придется затихнуть на время». Она посмотрела на меня. «Спасибо, что не впала в истерику».
«Я в истерику впадаю только на уроках математики, – сказала я, и мы обе тихо хмыкнули. Странное, хрупкое чувство camaraderie повеяло между нами в холодном воздухе.**
«Ладно, принцесса из башни, – Кира выпрямилась. – Теперь ты в курсе. У тебя есть выбор: забыть дорогу сюда или стать частью трещины. Не торопись с ответом».
Она кивнула и растворилась в темноте, направляясь к общежитию по тенистой тропинке.
Я же осталась стоять, глядя на черный силуэт «Версаля» против ночного неба. Огней в окнах почти не было. Казалось, он спит. Но я-то теперь знала. Он не спит. Он дремлет. А в его подвалах, в его цифровых щелях, в комнатах вроде моей – зреет тихое, яростное неповиновение.
И у меня теперь был выбор. Идти проторенной, унизительной дорогой стипендиата, стараясь быть незаметной. Или… позволить себе стать той самой трещиной.
Я посмотрела на свою руку, все еще чувствуя, как грубая ткань формы натирает запястье. А потом вспомнила ключ, который дал Артем. И фреску. И вопрос в глазах Киры.
Спектакль продолжался. Но я уже перестала быть просто зрителем. Я вышла за кулисы. И обратной дороги, кажется, не было.
Когда я тихо вернулась в комнату, Алина уже спала, или делала вид, что спит. Я легла и долго смотрела в потолок, где играли отблески уличных фонарей. В ушах все еще стоял запах краски и звук шагов охраны. И тихий, настойчивый шепот: трещина.
ГЛАВА 5: КЛЮЧ И ЗЕРКАЛО
Утро было серым и недружелюбным. Я проснулась от того же металлического звона колоколов, но в этот раз он врезался в виски, как удары молотка. Каждая мышца ныла от напряжения после ночного побега. Я быстро проверила одежду – ни пятен краски, ни следов пыли. Только легкий запах сырости, от которого я старательно надушилась духами Алины, пока та была в душе.
За завтраком я ловила на себе взгляды. Обычные, оценивающие. Ничего нового. Но мне чудилось, что охрана, которую мы с Кирой слышали, уже разнесла весть о нарушителях, и теперь каждый смотритель в столовой знал в лицо одну из них. Я заставляла себя есть овсянку, которая казалась безвкусной пастой.
Алина, напротив, была необычно молчалива. Она пила кофе, уставившись в пространство, ее безупречный макияж не мог скрыть легкую тень под глазами.
«Что-то случилось?» – не удержалась я.
Она медленно перевела на меня взгляд.
«Брат. У него была ночью температура. Мама звонила». Она отпила еще глоток. «Говорят, лекарство помогает. Но нужно следующее. Оно дороже». Она сказала это ровно, без эмоций, как констатируя погоду. Но в ее голубых глазах стояла такая ледяная, отчаянная решимость, что мне стало не по себе. Она была готова на все. Абсолютно на все.
«Алина, я…»
«Не надо, – она резко поднялась, беря поднос. – Сохрани свои сочувствия. Они здесь бесполезны. У тебя сегодня семинар у Львова. Не опаздывай».
И она ушла, оставив меня с тяжелым комом в желудке. Ее беда была реальной, осязаемой. Мои же ночные приключения с фресками вдруг показались ребячеством, игрой в бунт.
Это произошло в тот же день, но до семинара у Львова. После завтрака, в перерыве между парами, я решила зайти в главный холл, чтобы найти справочник по архивам в витрине. Холл был полон народу, смесь элиты и стипендиатов, старающихся держаться своих углов.
Именно там я наткнулась на них. Вернее, они наткнулись на меня.
Марк стоял в центре небольшой группы, куда входили Данила, София и еще пара его приспешников. Они громко смеялись над чем-то. Я попыталась обойти их по краю, уткнувшись в пол, но мой нелепый, мешковатый жакет зацепился за ручку тяжелой дубовой скамьи. Раздался неприятный звук рвущейся ткани – подкладка на локте расходилась по шву.
Я замерла, пытаясь освободиться, чувствуя, как жар стыда заливает лицо. Смех вокруг стих. Я подняла глаза и встретилась взглядом с Марком.
«Осторожнее, – произнес он, и его бархатный голос был нарочито громким, чтобы слышали все вокруг. – Мебель здесь пережила войны и революции. Вряд ли она устоит перед натиском… энтузиазма новенькой».
Его друзья захихикали. Я дернула рукав, и ткань порвалась еще больше, обнажив дешевую синюю подкладку.
«Боже, посмотрите на это, – с фальшивым сочувствием сказала София, прикрыв рот рукой. – Кажется, форма не выдержала столкновения с версальским дубом. Может, она не рассчитана на такую активность?»
«Напротив, – парировал Марк, делая шаг ко мне. Его глаза скользнули по рваной ткани, по моему пылающему лицу. – Она рассчитана именно на это. На износ. На стирку в общих прачечных. На незаметное существование. Просто наша мисс Светлова, кажется, еще не усвоила, что здесь нужно двигаться… тише. Меньше. Скромнее».
Каждое слово было точно отточенным лезвием. Он не кричал. Он вещал. И каждое его слово приковывало к нам все больше внимания.
«Оставь ее, Марк, – лениво бросил Данила, но в его глазах светилось веселье. – Она же еще не знает правил».
«Правила как раз для того и существуют, чтобы их учить, – мягко возразил Марк. Он подошел так близко, что я снова почувствовала его запах – дорогой, холодный. Он наклонился, будто изучая повреждение. – Видишь, – сказал он, уже тише, но так, чтобы слышала я и его ближайшее окружение, – это не просто разрыв. Это символ. Ты пытаешься пройти там, где тебе не положено. И система… дает тебе сигнал. Ткань рвется. Понятно?»
Его дыхание касалось моего виска. От унижения и ярости у меня потемнело в глазах. Я хотела крикнуть, дать ему по лицу, но сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Слезы предательски подступили к горлу, но я проглотила их.
«Я поняла, – прошипела я, глядя ему прямо в глаза. В его серых глазах я увила не просто насмешку. Я увидела испытание. Он ждал, взорвусь ли я, заплачу ли, унижусь еще больше. – Система дает сигнал. Спасибо за разъяснение».
Я рванула рукав, окончательно оторвав клочок подкладки, и, отцепившись от скамьи, отшатнулась. Я держалась максимально прямо, чувствуя, как все смотрят на мой рваный рукав.
«О, и она еще и благодарна! – воскликнул Данила с хохотом. – Слышишь, Марк? Тебе спасибо сказали!»
Марк не отвечал. Он следил за мной взглядом, пока я отступала. На его лице не было торжества. Была та же хищная заинтересованность. Я выдержала. Не сломалась публично. И это, похоже, разочаровало его и одновременно… заинтриговало еще больше.
Я вышла из холла, чувствуя, как сотни глаз жгут мне спину. Я не побежала. Я пошла медленно, с гордо поднятой головой, хотя внутри все дрожало. Этот кусок оторванной подкладки болтался, как клеймо. Но теперь в ярости был и страх. Страх, смешанный с адреналином. Он не просто насмехался. Он демонстрировал власть. Показывал мне и всем остальным, что я – ничто. Пыль, которую можно стереть одним движением.
И именно после этой сцены, с трясущимися руками и кипящей от ненависти кровью, я решилась. Решилась на отчаянный шаг. Если система, чьим лицом он был, хочет раздавить меня – я полезу в ее самое сердце. Я воспользуюсь этим чертовым ключом.
И пусть он наблюдает. Пусть следит за мной со своих камер. Я ему что-нибудь покажу.
…После того публичного унижения я не пошла на следующую пару. Я заперлась в уборной на третьем этаже, том самом, куда редко заглядывает даже прислуга, и трясущимися руками пыталась как-то закрепить оторванную подкладку булавкой. Каждое прикосновение к грубой, рваной ткани вызывало прилив новой волны ярости. Его лицо, его насмешливый, бархатный голос, хихиканье его свиты – все это стояло перед глазами.
«Ты пытаешься пройти там, где тебе не положено».
Хорошо. Хорошо, король. Если уж пролезать, так пролезать туда, куда действительно не положено.