Ксения Амирова – Версаль закрытая школа (страница 5)
Холодный металл ключа в кармане жгло пальцы. Теперь это был не просто рискованный шаг. Это была месть. Пусть маленькая, пусть опасная, но моя.
Я дождалась, когда коридоры опустеют после звонка, и двинулась к кабинету Львова. Адреналин, подогретый злостью, притупил страх. Щелчок замка прозвучал для меня как выстрел стартового пистолета.
Кабинет Львова был таким, каким и должен был быть: цитаделью порядка и подавляющего интеллекта. И он мгновенно приглушил мой гнев, сменив его трезвым, леденящим ужасом. Я – в логове волка. Я порылась в столе, нашла папки, увидела пометку у своего имени («наблюдать. Незаурядно.») – это вызвало странный, горький трепет. Увидела дело Алины и холодный анализ Львова. Система видела все. Все знала. И ничего не меняла.
Именно тогда, когда я уже собиралась уходить, подавленная и растерянная, я увидела в зеркале отражение потайной двери. И за ней – его.
Марк.
Он сидел там, как паук в центре паутины, глядя на экран, где я, такая гордая и мстительная пять минут назад, кралась по его кабинету, как воришка. Вся моя ярость, все мое «вызов» испарились, сменившись ощущением полнейшей, абсолютной глупости. Он все это видел. И позволил. И ждал.
Когда я споткнулась и грохот разнесся по комнате, я уже не чувствовала ничего, кроме ледяного стыда.
Он появился в проеме, блокируя выход. На его лице не было торжества, которое я ожидала. Было… удовлетворение ученого, чей эксперимент дал предсказуемый результат.
«Пунктуальность – вежливость королей, мисс Светлова, – сказал он. Голос был тихим, интимным, после той публичной сцены это звучало особенно издевательски. – Хотя, судя по состоянию твоего рукава, с пунктуальностью у тебя проблемы. Ты задержалась, чтобы зашить раны?»
Я инстинктивно прикрыла рукой рваный локоть, чувствуя, как щеки пылают.
«Это ловушка», – прошипела я, пытаясь сохранить остатки достоинства.
«Тест, – поправил он, делая шаг ближе. Я отступила к столу. – На устойчивость к стрессу. На любопытство. На… злопамятность. Ты провалила первый пункт в холле – позволила эмоциям взять верх. Но второй и третий сдала на отлично. Ты пришла сюда злая. И это… похвально».
«Перестань говорить загадками!» – голос мой сорвался. – «Что тебе от меня нужно? Чтобы посмеяться еще раз? Посмотри, я уже здесь, в твоей ловушке! Смейся!»
Он нахмурился, будто мой всплеск искренности был неожиданным и немного дурным тоном.
«Смех – привилегия дураков вроде Данилы. Мне это неинтересно. Мне интересны механизмы. Ты, например. Ты видишь несправедливость – и идешь не жаловаться, не плакать в подушку. Ты идешь воровать информацию. Примитивно, топорно, но суть верна. Ты пытаешься найти рычаг. Пусть даже не понимая, как он работает».
«Я не…»
«Не ври. – Он перебил меня. – Ты видела дело Зарецкой. И в твоих глазах было не только сочувствие. Была мысль: «Это можно использовать». Не против нее. Против… системы, которая это позволяет». Он снова посмотрел на мой рваный рукав. «Ты думаешь, этот жакет – случайность? Его уродство – дизайнерский провал? Нет. Это продуманная деталь. Чтобы ты всегда помнила, кто ты. Чтобы ты никогда не чувствовала себя комфортно. И знаешь что? Ты не смирилась. Ты его порвала. Буквально».
Он подошел совсем близко. Слишком близко. Я чувствовала исходящее от него тепло.
«Я предлагаю тебе не сделку, – сказал он, и его голос стал почти шепотом, ядовитым и соблазнительным. – Я предлагаю тебе оружие. Информацию. Доступ. Защиту от Виктории, которая уже роет тебе яму за то, что ты посмела посмотреть на нее в столовой. В обмен…»
«В обмен на что?» – выдохнула я. Сердце колотилось где-то в горле. Он пах опасностью и властью.
«В обмен на твое неповиновение, – улыбнулся он. – Я хочу смотреть, как ты ломаешь правила. Как ты идешь против течения. Чем изощреннее, тем лучше. Я дам тебе инструменты, а ты… развлекай меня. Покажи, на что действительно способен человек, которого загнали в угол, но не сломали».
Это было чудовищно. Он хотел сделать из меня свою гладиаторшу. Свое развлечение.
«Ты сумасшедший».
«Возможно. Но я – сумасшедший с доступом ко всем архивам, журналам посещений, камерам в библиотеке… и к тому, что Виктория пытается скрыть в фонде стипендий. Та самая нестыковка. Той, что вполне может привести к исключению твоей художницы-подружки, если ее, например, найдут в запрещенном подвале рядом с вандальными рисунками в ночь прошедшего вторника».
Ледяная волна страха смыла последние остатки гнева. Он знал о Кире. И использовал ее как рычаг.
«Ты… ты бы не посмел».
«Я? Нет. Я просто наблюдатель. Но Виктория – да. И она близка к тому, чтобы все это узнать. У нее есть свои источники среди прислуги. Охрана уже доложила о «подозрительной активности». Осталось лишь сопоставить факты».
Он отступил, давая мне пространство, которое тут же заполнилось грузом его слов.
«Подумай. Но недолго. А пока… – он бросил быстрый взгляд на мой рукав, – советую найти иголку с ниткой. Виктория обожает, когда форма не в порядке. Это повод для выговора. А три выговора…»
Он не закончил. Просто повернулся и скрылся в потайной двери, оставив меня одну среди тихих, всевидящих книг.
Я выползла из кабинета, как призрак. Его слова звенели в ушах. «Развлекай меня». «Оружие». «Виктория близка».
Я шла по коридору, и теперь каждый взгляд, брошенный в мою сторону, казался враждебным. Каждая камера на потолке – его глазом. Рваный рукав жакета был не просто следствием стычки. Это был знак. Знак того, что я вступила в игру, где правила пишет он. И где проигрыш означал не просто унижение, а потерю всего.
Нужно было найти Киру. Нужно было предупредить ее. И нужно было решить. Стать чьей-то пешкой в надежде выиграть? Или попытаться выжить в одиночку, зная, что против меня уже ополчились и королева, и, по сути, сам король, со своей извращенной игрой?
Колокол пробил, заглушая мысли. Я mechanically направилась на следующую пару, но мысли были далеко. В подвале. В кабинете Львова. В его серых, насмешливых глазах, которые видели во мне не человека, а интересный, бунтующий экспонат.
И в глубине души, под страхом и ненавистью, шевельнулось что-то еще. Азарт. Червь любопытства. Что, если он прав? Что, если единственный способ выжить в этой клетке – это начать ломать прутья? И если уж ломать, то делать это с лучшими инструментами.
Но для этого пришлось бы взять их из рук самого тюремщика.
ГЛАВА 6: СОВЕТ В ТРЕЩИНЕ
Найти Киру днем оказалось сложнее, чем ночью. Она не была на обычных парах – то ли прогуливала, то ли у нее было что-то в мастерских. Я металлась по холодным коридорам, каждый звук шагов за спиной заставлял вздрагивать. Казалось, весь «Версаль» смотрел на мой рваный рукав с немым укором. Я натянула поверх жакета свитер, но грубая ткань все равно натирала кожу, напоминая об утреннем унижении.
В конце концов, я вспомнила ее слова про «мастерские». Старое крыло за спортзалом, где когда-то были гончарные и слесарные цеха, а теперь ютились кружки для тех, кому не хватало места в главных студиях. Воздух там пах глиной, маслом и забвением.
Я нашла ее в полутемном помещении, заваленном гипсовыми слепками и покрытыми пылью мольбертами. Она стояла у большого листа бумаги, прикрепленного к стене, и широкими, размашистыми движениями углем рисовала что-то абстрактное и злое. На ней был все тот же заляпанный краской комбинезон.
«Кира».
Она обернулась, и в ее глазах мелькнуло удивление, быстро сменившееся настороженностью.
«Ты? Что случилось? Ты выглядишь так, будто тебя переехало тем самым привидение из северной башни».
«Нам нужно поговорить. Срочно. И, возможно, не здесь».
Она оценивающе посмотрела на меня, вытерла руки об тряпку.
«Подвал?»
«Слишком рискованно после прошлой ночи. Охрана в курсе. И… не только охрана».
Ее брови поползли вверх. Она бросила уголь в жестяную банку.
«Идем».
Мы вышли через черный ход на задний двор – пустынное место с грудами старого кирпича и чахлыми деревьями. Ветер трепал волосы и забирался под одежду. Здесь, по крайней мере, не было камер.
«Говори», – коротко приказала Кира, прислонившись к холодной кирпичной стене.
Я выдохнула, собрав мысли. И рассказала. Все. Унижение в холле от Марка. Ключ. Кабинет Львова. Потайная комната. Его предложение. И главное – его слова о Виктории, о фонде стипендий, о том, что она близка к тому, чтобы раскопать историю с подвалом и связать ее с Кирой.
Кира слушала, не перебивая. Ее лицо было каменным. Только мышцы на скулах слегка двигались, когда я упомянула Марка.
«Де ла Руа, – наконец произнесла она, и имя прозвучало как проклятие. – Он любит такие игры. Посадить крысу в лабиринт и смотреть, как она бегает. А ты, я смотрю, побежала прямо по его указке. Прямо в его кабинет».
«Я не знала, что это его ловушка!»
«А теперь знаешь. И что? Будешь «развлекать» его? Станешь его личным клоуном?»
«Нет! Но он сказал, что Виктория…»
«Виктория – стерва, но она предсказуема, – резко оборвала меня Кира. – Она действует по правилам, пусть и грязным. А он… он играет в какую-то свою игру, где правила пишет по ходу дела. Доверять ему – все равно что доверять яду в красивой хрустальной рюмке».
«Я не говорю о доверии! Я говорю об угрозе! Если тебя исключат… твои картины…»
«Мои картины переживут, – она махнула рукой, но в голосе прозвучала трещина. – Но да, исключение… это проблема. Мама не переживет второго позора после отца». Она замолчала, смотря в серое небо. «Значит, фреску нужно уничтожить. Сама. Пока они не нашли ее и не приписали мне».