Ксения Амирова – Версаль закрытая школа (страница 1)
Ксения Амирова
Версаль закрытая школа
ГЛАВА 1: ВРАТА
Конец сентября пах не романтикой дыма и яблок, а страхом и новой кожей. Я сидела в такси, стиснув на коленях потрепанный кожзам своего портфеля, и смотрела на ускользающие за окном сосны. Чем ближе мы были, тем прямее становились их стволы, будто вытягиваясь в струнку перед чьим-то незримым взором.
«Версаль».
Мама произносила это слово с придыханием, как молитву. Папа – с академическим интересом историка, изучающего крепость. Для меня же оно звучало как приговор. Стипендия для «перспективных гуманитариев». Гордость семьи. И моя личная агония.
Такси резко остановилось, упершись в кованые ворота. Не те, сказочные, резные, что я видела на сайте, а простые, строгие, из черного металла. Шофер молча кивнул: дальше – пешком. Я вывалилась на дорогу, и ворота бесшумно поползли в стороны, словно черная пасть.
Дорога к главному зданию была вымощена серым, идеально отшлифованным временем и дождями камнем. По бокам тянулись английские газоны невероятного, ядовито-изумрудного цвета. Безупречность была настолько абсолютной, что по коже побежали мурашки. Это была не красота. Это был дизайн. Дизайн, призванный подавить.
А затем оно возникло – главное здание. Не замок. Цитадель. Серый камень, стрельчатые окна, острые шпили, вонзающиеся в низкое свинцовое небо. Оно не просто стояло – оно нависало. Дышалось внезапно тяжело. Я поправила на плече сумку, ощущая жалкую дешевизну ее материала под пальцами, и сделала первый шаг на территорию, где моя жизнь отныне должна была стать стратегией.
Холл встретил меня гробовым молчанием, нарушаемым лишь далеким, приглушенным эхом шагов где-то наверху. Воздух был густым, как бульон, и пах старым деревом, воском для паркета и чем-то еще – холодным, металлическим, словно аромат замерзших денег. Под ногами расстилался гигантский герб из мрамора разных пород. Потолок терялся где-то в полумраке, и с него свисали громадные хрустальные люстры, пойманные в саваны мешковины – сезон еще не начался по-настоящему.
Их взгляды я почувствовала раньше, чем увидела. Они были везде: из-за колонн, с галерки второго этажа, из полуоткрытых дверей. Не любопытные, а оценочные. Как на аукционе. Они скользили по моим выцветшим джинсам, по немаркой белой футболке, по кроссовкам, купленным на распродаже, и… задерживались на портфеле. На его потертом уголке. Мне захотелось прикрыть его руками, как стыдливое место. Здесь, я поняла мгновенно, твои вещи говорили о тебе громче, чем ты сам. А мои кричали одним словом: «Чужак».
«Элина Светлова?»
Я вздрогнула. Передо мной возник мужчина в темно-сером костюме, который сидел на нем так безупречно, будто вырос вместе с хозяином. Лицо непроницаемое, голос – ровный, лишенный тембра, как голос навигатора.
«Декан Стельмах ждет. Следуйте за мной».
Он повернулся и зашагал, не оглядываясь, в полной уверенности, что я побегу следом, как послушная собачка. Так и вышло. Мы шли по коридорам, где на стенах висели не учебные плакаты, а портреты суровых мужчин и женщин в старинных одеждах. Их глаза, написанные маслом, следили за мной с высокомерным постоянством. Основатели. Мои новые боги, перед чьими алтарями мне предстояло пасть ниц.
Дверь в кабинет декана была из темного дуба. Стельмах оказался человеком с лицом бухгалтера, проверяющего смету. Не старый, не молодой. Его рука, пожавшая мою, была сухой и прохладной.
«Мисс Светлова. Рады видеть одного из наших… уникальных стипендиатов». Он сделал микроскопическую паузу перед словом, и оно повисло в воздухе, обрастая невидимыми кавычками. ««Версаль» – это традиции. Дисциплина. Иерархия. Ваша задача – вписаться, не нарушая установленный порядок. Ваши таланты… – он кивнул в сторону моего досье, – должны служить этому порядку, а не ставить его под сомнение. Вас поняли?»
Это был не вопрос. Это была установка. Я кивнула, сглотнув ком в горле, который состоял из возмущения и страха.
«Отлично. Ваша комната в крыле «Альфа». Для стипендиатов. Ваша соседка, Алина Зарецкая, уже на месте. Она… поможет вам сориентироваться».
Тон давал понять, что «сориентироваться» значило «выучить свое место».
Крыло «Альфа» оказалось не крылом, а башней. Узкая винтовая лестница, запах старой штукатурки и слабый аромат чужого парфюма. Комната №13. Я толкнула дверь.
Комната была… не такой. Узкая, как трюм корабля, с одним высоким окном, упиравшимся в серую стену соседнего корпуса – вид на каменный колодец. Но она была живой. На одной кровати, застеленной казенным серым покрывалом, лежала открытая книга. На другой – уже царил организованный хаос: несколько флаконов косметики, пара фотографий в простых рамках, мягкий плед.
А у окна, спиной ко мне, стояла девушка.
Она смотрела в свое отражение в темном стекле, но не любовалась собой – оценивала. Гладкие волосы цвета спелой пшеницы были собраны в безупречный, сложный узел на затылке, открывавший длинную, белоснежную линию шеи. Строгая белая блузка, темно-синяя юбка-карандаш – униформа, но на ней она выглядела как форма одежды успешного молодого дипломата. Она повернулась.
Лицо было поразительно красивым – славянская, открытая красота с высокими скулами и большими голубыми глазами. Но в этих глазах не было приветствия. Был холодный, моментальный сканирование. Она прошлась этим взглядом по мне с ног до головы за долю секунды, и я снова почувствовала себя товаром. И явно – не высшей категории.
«Элина? Я Алина». Ее голос был приятным, но в нем не дрогнула ни одна струна радости. «Добро пожаловать в ад в формате «плюс». Она махнула рукой в сторону застеленной кровати. «Это твоя. Полки поделены. Ванная – там. Правила простые: не шуми после десяти, не трогай мои вещи без спроса, и, ради всего святого, никогда не оставляй свою стипендиатскую карту на виду в столовой».
Она говорила это так буднично, словно перечисляла расписание.
«Почему?» – вырвалось у меня.
Алина усмехнулась, но глаза остались холодными. «Потому что здесь твоя карта – это клеймо. А твои оценки – единственный щит. Слабость, наивность, эмоции – это смерть. Медленная и унизительная. Запомни с первого дня: ты здесь не чтобы учиться. Ты здесь чтобы выжить».
Она подошла к своему столу и взяла один из флаконков – дорогой крем, я узнала логотип. Ее движения были точными, экономными.
«А ты… как здесь оказалась?» – спросила я, все еще стоя на пороге со своим жалким портфелем.
Алина замерла на секунду. Ее взгляд скользнул к фотографии, где она обнимала мальчика лет десяти с необычно большими и добрыми глазами.
«Так же, как и ты, – ответила она, и в голосе впервые прозвучала усталая нотка. – У меня не было выбора».
В этот момент где-то далеко, в главном корпусе, пробили часы. Глухой, веский бой, от которого содрогнулись камни «Версаля». Первый урок был окончен.
Игра началась.
ГЛАВА 2: КОЖА И ШЕЛК
На следующее утро меня разбудил не будильник, а звук, которого я раньше не слышала: идеально синхронный перезвон колоколов где-то в недрах школы. Он не звонил – он отбивал время. Время Версаля.
Алина уже стояла у зеркала, заканчивая сложный макияж, который делал ее лицо еще более безупречным и чуть старше. На стуле лежали два комплекта одежды.
«Надевай, – сказала она, не оборачиваясь, кивнув в сторону того, что было поближе ко мне. – Униформа. Не вздумай выйти без нее».
Я подошла. Это была… форма. В самом прямом и унылом смысле. Плотная, колючая на ощупь ткань цвета заплесневелой хаки. Некрасивый, мешковатый жакет с грубыми лацканами и юбка-прямоугольник немыслимой длины – почти до щиколоток. К этому полагалась простая белая блузка из дешевого синтетического сатина, которая обещала быть душной, и пара чулок телесного цвета, упакованных в прозрачный целлофан без опознавательных знаков. На груди жакета красовалась простенькая, вышитая машинкой, эмблема Версаля – скрещенные ключ и перо. Ученический билет в мир изгоев.
Я посмотрела на второй комплект. Он висел на вешалке. И это было платье. Строгое, темно-синее, из тонкой, благородной шерсти, с легким, но четким силуэтом. Эмблема на нем была не вышита, а соткана из шелковых нитей, с тонкой серебряной каймой. К нему лежал шелковый шарфик цвета сливок и перчатки из тончайшей лайки.
«А это?» – не удержалась я.
«Форма для элиты, – ответила Алина, нанося последний штрих помады. – Шьется на заказ у определенных портных. Ткань дышит, силуэт подчеркивает, а не скрывает. Эмблема – метка высшего сорта». Она резко обернулась, и ее взгляд упал на мой унылый комплект. «Твоя – из тактической смеси полиэстера и отчаяния. Не мнется, не пачкается, переживет ядерную зиму. И выделяет тебя в толпе, как метка брака. Надевай».
Процесс напоминал облачение в доспехи, но не для битвы, а для капитуляции. Ткань скрипела, жакет сидел на мне, как мешок, а юбка болталась, скрывая все, что можно. В зеркале на меня смотрела тень ученицы провинциальной школы семидесятых. Алина, уже облаченная в свой, точно такой же, но сидевший на ней на удивление сносно, подошла сзади.
«Забудь, как ты выглядишь, – сказала она тихо, глядя на мое отражение. – Сегодня важнее, что ты скажешь. И главное – кому».
Столовая оказалась гигантским готическим залом с дубовыми панелями и длинными обеденными столами. И здесь система проявилась с пугающей наглядностью. Центр зала, под самым высоким сводом и лучшим светом от витражей, занимали столы, заставленные серебряными подстаканниками и фарфоровыми молочниками. Там сидели они.