Ксения Амирова – Изгои. Пепел (страница 7)

Гаррет ждал в условленном месте. Увидел её лицо, и глаза его сузились.

– Что там?

Вера остановилась, пытаясь отдышаться. Пульс бил в висках, но голос оставался ровным.

– У него связь с Варгом. Через неделю – атака на Шепот. И Варг знает, что я здесь.

Гаррет молчал долго. Потом кивнул, будто ожидал этого.

– Пошли. Надо рассказать Шепот.

Они двинулись обратно в темноту. Первый удар в тени был нанесён. И он показал: война только начинается.

Они вернулись в убежище, когда ночь была в самом разгаре. Лео не спал – сидел на топчане, сжимая в руке нож, который дала ему Вера. Увидев их, он выдохнул с таким облегчением, что Вера почувствовала, как что-то дрогнуло внутри.

– Живые, – прошептал он.

– Живые, – ответила Вера.

Гаррет прошёл к своему месту, тяжело опустился. Лицо у него было серым от усталости, но в глазах отражалась радость.

– Шепот надо будить, – сказал он. – Время не ждёт.

– Утром. – Вера покачала головой. – Сейчас ей ничего не сделаешь. А нам нужно отдохнуть. Завтра будет тяжёлый день.

Она села на топчан, прислонилась к стене. Лео пристроился рядом, прижавшись к ней. Гаррет уже дремал, положив руку на обрез.

Вера закрыла глаза. Перед внутренним взором стояли лица – Клык, его люди, тот второй, тихий, с голосом палача. И Варг. Варг, который уже знал, где она.

– Вера, – тихо позвал Лео.

– Ммм?

– Я боюсь.

Она открыла глаза, посмотрела на него. В темноте его лицо казалось совсем детским.

– Я тоже, – сказала она честно. – Но мы вместе. Это главное.

Он кивнул и закрыл глаза.

Вера сидела, глядя в темноту, и думала о том, что сказал тот человек. «Аномалия. Ошибка системы, которую надо исправить».

Она не ошибка. Она – то, что система создала. То, что выжило вопреки всему. И она не даст себя исправить.

Глава 4: Эхо прошлого Вейла

Возвращение наверх походило на переход между мирами. Вейл поднимался по ржавой лестнице, и с каждым пролётом воздух становился чище, запахи – слабее, звуки – привычнее. Клоака оставалась внизу, под толщей камня, но её отпечаток въелся в одежду, в волосы, в кожу. Вейл чувствовал эту вонь – гниль, дым, отчаяние – и знал: не смоет до конца, даже если будет тереть себя щёткой час за часом. Так пахнет правда, которую он так долго искал.

Он выбрался из коллектора в заброшенном здании на окраине, где оставил машину. Серый предрассветный свет лился сквозь разбитые окна, освещая груды мусора и обломки мебели. Когда-то здесь был завод или склад – теперь только стены, помнящие лучшие времена, да крысы, шныряющие в темноте. Вейл остановился, прислонился к стене и позволил себе минуту слабости – закрыл глаза, глубоко вздохнул, попытался собрать мысли.

Два дня. Он отсутствовал два дня. Для Инквизиции это была обычная командировка – он оформил её как срочный выезд по делу о контрабанде магических артефактов. Документы в порядке, подписи настоящие, свидетели подставные, но надёжные. Он продумал каждую деталь. Варг не должен был ничего заподозрить.

Вейл знал Варга слишком хорошо. Тот не доверял никому, а Вейлу – особенно. Последние месяцы Варг смотрел на него с тем особенным выражением, которое бывает у охотника, почуявшего след. Он ждал ошибки. Ждал, когда Вейл споткнётся, когда идеальная маска даст трещину.

Вейл открыл глаза, оттолкнулся от стены и пошёл к машине. Нужно вернуться в город, принять душ, переодеться, явиться в штаб до начала рабочего дня. И делать вид, что всё в порядке. Что он – всё ещё командор Инквизиции, всё ещё часть системы. Что его не тянет обратно, вниз, к людям, которые за несколько недель стали для него ближе, чем коллеги за годы службы.

Машина завелась с пол-оборота. Он выехал из развалин и направился к городу, стараясь не думать о том, что оставил внизу. О Вере, готовящейся к опасной вылазке. О Гаррете, который смотрел на него с недоверием, но молчал – потому что понимал: без него они не выживут. О Лео – мальчишке с даром, который мог либо спасти их всех, либо погубить.

Мысли возвращались к ним снова и снова. Он поймал себя на том, что улыбается, вспоминая, как Гаррет ворчал на сырость, как Лео впервые за два дня нормально поел и уснул, как Вера смотрела на карту, прокладывая маршрут, и в её глазах горел тот самый огонь, который он так хорошо знал.

Вейл тряхнул головой, отгоняя видения. Сейчас нельзя отвлекаться. Сейчас нужно быть командором.

Штаб-квартира Инквизиции встретила его привычной стерильной чистотой. Мраморные полы, чёрные мундиры, бесстрастные лица. Всё выверено до миллиметра – цвет стен, освещение, расположение камер. Даже воздух пах иначе – не гнилью и отчаянием, а полиролью, бумагой и едва уловимым запахом страха, который источали посетители.

Вейл прошёл через пост охраны, приложил пропуск к считывателю, дождался зелёного сигнала и направился к лифту. На него смотрели – он чувствовал эти взгляды кожей. Коллеги, подчинённые, просто проходящие мимо сотрудники. Каждый взгляд спрашивал: где ты был? что делал? почему тебя не было два дня?

Он отвечал им своей обычной маской – спокойной, непроницаемой, командорской. Ни тени сомнения, ни намёка на усталость. Только дело. Только служба. Только долг.

В лифте он оказался один. На секунду позволил себе прислониться к стене, закрыть глаза. Всего на секунду. Тело гудело от усталости, мышцы ныли после многочасового спуска и подъёма по ржавым лестницам. Но отдыхать было некогда.

Лифт поднял его на четвёртый этаж. Здесь было ещё тише, ещё стерильнее. Ковровые дорожки заглушали шаги, матовые стёкла кабинетов скрывали то, что происходило внутри. Вейл прошёл по коридору, кивнул секретарше, которая при его появлении вскочила и вытянулась по струнке, и вошёл в свой кабинет.

В кабинете его ждал сюрприз.

На столе, поверх аккуратной стопки отчётов, лежала папка. Не просто папка – старая, потрёпанная, с выцветшими чернилами и грифом «Совершенно секретно. Архивное дело № 447-Э». Такие папки не должны покидать архив без специального разрешения Патриарха.

Вейл медленно подошёл к столу, не сводя с папки глаз. Сердце колотилось где-то в горле, но лицо оставалось спокойным – годами тренированная маска не подвела. Он знал, что в кабинете могут быть камеры, микрофоны. Варг не стал бы действовать открыто – он бы оставил ловушку и ждал, когда Вейл в неё попадётся.

Рядом с папкой лежала записка. Маленький клочок бумаги, всего одно слово, написанное знакомым каллиграфическим почерком:

«Вспомнил?»

Варг.

Вейл медленно опустился в кресло. Руки не дрожали – он не позволял им дрожать. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. Он знал, что сейчас каждое его движение записывается, каждое изменение пульса фиксируется. Он должен быть идеальным.

Он не притронулся к папке. Не открыл её. Вместо этого аккуратно, стараясь не касаться лишнего, переложил её в ящик стола, запер на ключ и принялся за текущие отчёты. Руки двигались ровно, дыхание оставалось спокойным. Со стороны – просто разбирает бумаги, как делал это тысячу раз.

Внутри же бушевала буря. Варг знал. Или подозревал. Или просто проверял, надеясь, что Вейл выдаст себя. Папка была приманкой, тестом на прочность. И Вейл должен был пройти этот тест.

Он работал до вечера. Разбирал отчёты, подписывал бумаги, отвечал на звонки. Несколько раз заходили подчинённые – он отвечал чётко, по делу, не позволяя себе ни единой лишней эмоции. Никто не должен заметить, что что-то не так.

Только когда часы пробили шесть и коридоры опустели, он позволил себе выдохнуть. Откинулся в кресле, закрыл глаза, давая телу минуту отдыха. Потом достал папку из ящика, положил на стол. Долго смотрел на неё, не решаясь открыть.

Внутри была правда. Та, которую он искал. Та, которая могла его уничтожить.

Он открыл папку.

Читал долго. Страница за страницей, слово за словом. Медицинские отчёты, протоколы допросов, записи наблюдений, заключения экспертов. Его собственная история, изложенная сухим канцелярским языком людей, для которых он был не человеком, а экспериментом. Объектом. Единицей хранения.

«Объект № 447, по классификации „Эхо“, проявил устойчивость к стандартной процедуре стирания памяти первой степени. Рекомендовано повторное воздействие с усилением дозировки».

«После второго цикла объект демонстрирует частичное сохранение эмоциональных реакций. Требуется дополнительная коррекция».

«После третьей процедуры объект стабилизирован. Эмоциональный фон ровный. Признан пригодным для оперативной работы. Рекомендовано присвоить статус активного пользования».

Они не просто стёрли его память. Они делали это трижды. Три раза выжигали личность, пока не осталась только дыра, которую можно заполнить чем угодно – долгом, приказами, службой, верностью системе.

Вейл читал и не чувствовал ничего. А должен был почувствовать боль, гнев, отчаяние. Но внутри не было ничего. Только тишина. Только эхо того, что когда-то, возможно, было человеком по имени Лоренцо Вейл.

В конце папки лежала фотография. Маленькая, чёрно-белая, с загнутыми углами. На ней женщина – молодая, с тёмными волосами, собранными в пучок, и улыбкой, которая делала её почти красивой. Она держала на руках младенца – крошечного, завёрнутого в белое одеяльце. Ребёнок смотрел в объектив круглыми, ещё не понимающими глазами.

На обороте каллиграфическим почерком было написано: «Лена и Лёня. 3 месяца. Навсегда ваши».