Ксения Амирова – Хроники мокрой катастрофы (страница 5)
Не просто тёплая вода. А настоящая, царская баня: пар, клубящийся над гладью молочно-белого мраморного бассейна, ароматы кедра и мяты, тепло, проникающее в самые закостеневшие уголки души. Во сне я вздохнула от блаженства, опустилась глубже, почувствовала, как напряжение уходит из плеч, растворяясь в этой неге…
Проснулась я от кваканья.
Не одиночного, жалостливого «ква», а мощного, слаженного, почти оперного хора. Глубокие басы, звонкие тенора, писклявые сопрано – целая лягушачья филармония гремела в ночи прямо надо мной.
Я открыла глаза. И замерла.
Прямо вокруг моего спальника, на расстоянии вытянутой руки, земля… парила. От неё поднимался самый настоящий, густой, целебный пар, пахнущий хвоей и чем-то минеральным, горьковатым. В нескольких точках из земли били маленькие, горячие ключики, образуя идеальные джакузи с каменистыми бортиками. Вода в них была кристально чистой и пузырилась, будто кипела, хотя пар был не обжигающим, а именно банным, мягким.
И в каждой такой «ванночке», по горло погрузившись в воду, сидели лягушки. Их было штук двадцать, не меньше. Они закрыли глаза от блаженства, надули пузыри-щёки и, под руководством огромной, бородавчатой жабы-маэстро, расположившейся у меня в изголовье на теплом камне, исполняли народную песню. Ту самую, «Во кузнице», что обычно пели в «Сухой норе» после третьей кружки.
«Во-о-о-о кузнице-и-и…» – затянул бас-бугайчик из левой ванночки.
«Молот-ки-и стуча-а-ат!» – подхватил хор, и несколько лягушек дружно шлёпнули лапками по воде, создавая ритмичные всплески.
Я лежала, не смея пошевелиться, в эпицентре этого амфибийного спа-концерта. Моя мечта, моё сокровенное желание тепла и чистоты материализовалось с такой буквальностью и таким абсурдом, что хотелось либо захохотать, либо заплакать.
Хохот, впрочем, раздался не мой. Элвин, чья палатка была ближе всех, высунул нарушу растрёпанную голову, протёр глаза и, увидев картину, издал звук, средний между удушьем и визгом.
– Б-баня? – выдавил он. – С лягушками?! В лесу?!
Его крик разбудил остальных. Тора вышла из-за дерева, где, как выяснилось, спала прямо на земле, завернувшись в плащ. Увидев парильню и хор, она замерла. На её каменном лице появилась трещина недоумения. Потом она медленно повернула голову к Брену, который уже стоял на ногах, сжимая в руке топор так, будто собирался рубить не деревья, а само мироздание.
Финн появился последним. Он не вышел – он выплыл из своей палатки, обёрнутый остатками ночного бриза, который теперь нёс ароматы пара и влажной лягушачьей кожи. Он посмотрел на меня, на горячие источники, на поющих тварей, и его лицо, обычно такое надменное, исказилось гримасой чистейшего, неподдельного ужаса.
– Это… это уже не магия, – прошептал он. – Это какая-то… бытовая чертовщина. Ты во сне захотела помыться? И всё вокруг бросилось исполнять твоё желание?
– Я… я не хотела… именно этого… – пробормотала я, чувствуя, как пар оседает на моих ресницах росой стыда.
– ОНА НЕ ХОТЕЛА! – голос Брена прогремел, перекрывая лягушачий хор. Жаба-маэстро фальшиво квакнула и умолкла, обиженно надувшись. – Она не хотела! А оно само! Вокруг неё законы природы отказывают, как плохие слуги! Дождь из жареной рыбы! Персональные бани с хором! Что дальше? Родник шампанского? Озёра киселя?!
Он сделал шаг вперёд, и его лицо, освещённое угасающим костром и призрачным светом пара, выглядело древним и бесконечно уставшим.
– Я говорил. Не применять магию. Ты что, во сне тоже её применяешь?!
– Я не применяла! – выкрикнула я, наконец вылезая из спальника. Тёплый пар обнял меня, приятный и невыносимый одновременно. – Это просто… случается!
– И в этом вся суть проблемы! – заорал Брен. Он махнул рукой в сторону лягушек. – Убирайте это! Немедленно!
Я не знала, как «убирать». Я просто стояла, мокрая от пара, и смотрела на лягушек. Они смотрели на меня своими выпуклыми, глупыми глазами, ожидая дирижёрского жеста. Я сжала кулаки, пытаясь захотеть, чтобы всё исчезло. Чтобы стало сухо, холодно и нормально.
Произошло обратное. От моего усилия ключики забулькали с новой силой, пар сгустился до состояния молока, а лягушки, восприняв моё напряжение как аванс, дружно затянули финальный, особенно пафосный куплет: «…крепка-а-а-а-я бро-о-ня-я-я!»
Тора не выдержала. Молча, без всякого предупреждения, она подняла руку и резко сжала пальцы в кулак. Земля под лягушачьими ванночками с хлюпающим звуком схлопнулась, втянув воду, пар и самых нерасторопных певцов в свои недра. Остальные лягушки в панике разбежались, оставляя за собой мокрые следы. Пар рассеялся, открыв утреннее небо, серое и безразличное. Осталась лишь яма, наполненная жидкой грязью, да я, стоящая посреди опустошённого «спа» в мокрой от пота и пара рубашке.
Воцарилась тишина. Даже бульканье в чаще прекратилось, будто природа в страхе затаила дыхание.
– Спасибо, – хрипло сказала я Торе.
Она кивнула, не глядя на меня, и пошла собирать свои вещи.
– Эффективно, – бросила она через плечо, и было неясно, говорит она о своём заклинании или о моём умении превращать ночлег в сюрреалистический кошмар.
Финн, всё ещё бледный, тщательно вытирал платком лицо от мельчайших капель пара.
– Ни утончённости, ни изящества, – произнёс он, обращаясь, казалось, к самому воздуху. – Одно лишь… биологическое непотребство. Идём. Пока она не пожелала себе буфет с устрицами.
Брен даже не стал что-либо говорить. Он просто посмотрел на меня долгим, безнадёжным взглядом, раздавил сапогом последний пузырёк на земле и пошёл прочь от этого места, даже не дожидаясь, пока мы соберём лагерь.
Я осталась одна у ямы с грязной водой, бывшей баней. Утро только начиналось, а я уже чувствовала себя выжатой, униженной и абсолютно чужой в этом мире, который то смеялся надо мной, то с ужасом исполнял мои подсознательные капризы.
Я вздохнула. Пар от моего дыхания повис в холодном воздухе коротким, жалким облачком. В кармане щит Борга, который я взяла с собой, на всякий случай, был мокрым и податливым, как тряпка.
«Договориться со стихией», – вспомнились слова отца. Как? Стихия, судя по всему, была весёлым, бестолковым идиотом, который всё понимал буквально. И как договариваться с идиотом, если сама становишься его королевой?
Я плелась за остальными, и с каждым шагом лес вокруг будто оттаивал, возвращался к своей нормальной, влажной, но не безумной жизни. Только я оставалась аномалией. Ходячим, несчастным курьёзом. И где-то впереди, за этими лесами, лежали Топии. Место, где чавкает сама вода. И меня туда несли, как бомбу замедленного действия. Или как шута. Мне всё труднее было понять, в чём разница.
Глава 7: День третий. Хлюпающие Равнины и Великий Грязевой Потоп.
Лес начал редеть на третий день, уступая место унылым, холмистым равнинам, покрытым жухлой, бурой травой. Но это была обманчивая картина. Стоило ступить с твёрдой тропы, как земля оживала. Она не просто была влажной – она была коварной. Она чавкала, булькала и цеплялась за сапоги с тихим, неодобрительным шлёпком, будто не хотела отпускать.
– Хлюпающие Равнины, – мрачно объявил Брен, выдёргивая ногу из особенно настойчивой трясины с громким, влажным звуком. – До Топий ещё день хода, но они уже шлют свои приветы. Идите след в след. И не надейтесь на силу – чем больше дёргаешься, тем глубже засасывает.
Настроение, и без того испорченное банными лягушками, упало ниже, чем наши ноги в грязи. Финн парил в полутора дюймах над землёй, но это стоило ему огромных усилий – сырой, тяжёлый воздух сопротивлялся его магии. Элвин шёл, сосредоточенно глядя под ноги, а Тора просто ступала с той же невозмутимостью, будто шла по мраморному полу, а не по зыбкой, опасной почве.
Я же шла, чувствуя себя предателем. Каждый мой шаг был для этой земли не испытанием, а… приглашением. Влага из почвы тянулась к моим стопам, обволакивала их, будто радуясь родственной душе. Мои следы не просто темнели – они превращались в маленькие, аккуратные лужицы, которые не высыхали. Брен, обернувшись, бросал на эту цепочку из мокрых отпечатков взгляды, полные немого проклятия.
Идти было мучительно тяжело. Не физически – морально. Отчаяние и злость накапливались во мне, как вода в туче. Я была обузой, шуткой, проклятием для этой экспедиции. И этот чавкающий, бесконечный пейзаж был её идеальным воплощением.
Когда Тора внезапно провалилась по колено в невидимую с поверхности трясину, даже её каменное спокойствие дало трещину. Она не крикнула, лишь её челюсти сжались, а кожа на скулах потемнела и будто окаменела ещё сильнее. Она медленно, с хлюпающим скрежетом, стала вытягивать ногу.
– Чёртовы топи, – сквозь зубы выдохнул Финн, наблюдая за её борьбой. Его высокомерие трещало по швам вместе с сапогами. – Нужно подсушить путь! Дам вам всем увидеть мощь возвышенной стихии! Воздух может быть не только легким, но и режущим!
Он не стал спрашивать разрешения у Брена. Возможно, отчаяние или желание доказать свою полезность перевесили. Финн отступил на шаг, поднял руки, и его лицо исказилось гримасой концентрации. Воздух вокруг него завихрился, засвистел, срывая с травы капли росы.
– Финн, не надо! – попытался предостеречь Элвин, но было поздно.
Могучий, сконцентрированный порыв ветра, острый как лезвие, ударил в землю перед Торой. Эффект был мгновенным и зрелищным. Грязь и вода действительно разлетелись в стороны, обнажив на секунду твёрдую, серую почву. Мы все замерли, впечатлённые силой.