Ксения Амирова – Хроники мокрой катастрофы (страница 4)

«Успокойся, – мысленно приказала я воде. – Успокойся. Мы просто идём погулять. На долгую-долгую… мокрую прогулку».

Вода в рюкзаке, казалось, затаила дыхание. На секунду. Потом снова замерла, терпеливо-послушная. Это был первый, крошечный, ни на что не надеющийся диалог. И он случился.

За поворотом, когда последние крыши Капельки скрылись за пригорком, Брен без всякого предупреждения остановился, достал потрёпанную карту, что-то пробормотал и свернул с дороги прямо в кусты. Настоящее путешествие началось.

Глава 5: День первый. Диетический рацион

Первый день пути был похож на медленное погружение в холодную воду – сначала ступни, потом колени, потом по пояс в реальности, где всё было против нас. А конкретнее – против Брена, который вёл нас короткими, но жестокими переходами, явно пытаясь выбить дурь из городских магов физическим истощением.

Леса за Капелькой были густыми и дружелюбными, но под натиском нашей компании их дружелюбие таяло. Финн, не желая марать плащ, продолжал парить, но теперь ему приходилось огибать ветки, что порождало капризные завихрения. Они срывали с Торы капюшон и трепали Элвину волосы, отчего тот пару раз чиркал искрой прямо по стволу сосны. Запах горелой смолы висел в воздухе ещё долго.

Я шла в самом конце, стараясь ступать по следам Торы. Её шаг был твёрдым, тяжёлым, земля под ней как будто замирала и становилась прочнее на миг. Мои же следы, наоборот, темнели и слегка проседали. Брен, обернувшись как-то раз, хмуро посмотрел на эту змейку из отпечатков: чётких каменных и мокрых, расплывающихся.

К полудню мы вышли к ручью. Неширокому, звонкому, с водой цвета холодного чая. Брен кивнул:

– Привал. Наполняйте фляги. Обедать будем через час, когда отойдём подальше от воды. Комарья тут…

Он не договорил, но мы поняли. Все, кроме меня, с облегчением скинули рюкзаки. Элвин сразу же принялся высекать огонь для «быстрого перекуса», хотя есть было ещё нечего. Финн, спустившись на землю, с отвращением стряхнул невидимую пыль с сапог и направился к ручью с серебряной флягой в руках.

Я подошла последней. Жажда давала о себе знать, а мой запас «домашней» воды нужно было беречь. Я встала на колени на мокрый камень, достала свою простую флягу и наклонилась к воде.

Ручей был спокоен. Он журчал, играл солнечными зайчиками и ничем не выдавал своего коварства. Я опустила флягу. Вода послушно заструилась внутрь. И в этот момент моя тень упала на поток.

Всё изменилось.

Вода в ручье дрогнула. Не просто от моего движения. Она обрадовалась. Я почувствовала это кожей – лёгкий, щекотящий восторг, бегущий вверх по ручью. И прежде чем я успела отдернуть руку, вода подпрыгнула.

Это не был фонтан. Это была целенаправленная, мощная струя, будто из пожарного шланга. Она ударила мне прямо в лицо с такой силой, что я откинулась назад, едва не свалившись в воду. Фляга вылетела из рук. Холодная, живая вода залила рот, нос, хлестнула по глазам.

А потом, совершив со мной этот мокрый ритуал приветствия, струя не рухнула обратно. Она изящно развернулась в воздухе, как змея, и понеслась вниз по течению – туда, где ниже по склону, изящно прислонившись к берёзе, наполнял свою флягу Финн.

Он услышал плеск, поднял голову и замер в изумлении. Его идеально уложенные волосы, высокомерно вздёрнутая бровь – и на него, с восторженным гиканьем несётся мутный водяной жгут, рождённый моим неловким движением.

– Что за… – успел он произнести.

Поток накрыл его с головой.

Это не было похоже на падение в реку. Это было точечное, сконцентрированное обливание. Струя окатила Финна, залилась за воротник, набилась в рукава, сбила с ног и, довольная, шлёпнулась обратно в ручей, оставив мага воздуха сидеть по пояс в воде с абсолютно немым выражением лица. Его фляга уплыла. Плащ, «утренний бриз», тяжело обвис, напитавшись грязной ручьевой водой.

Наступила тишина, нарушаемая лишь беззаботным журчанием ручья и сдавленным клекотом Элвина, который пытался не захохотать.

Брен закрыл глаза. Тора, не отрываясь, чинила ремешок на своём топоре, но уголок её рта дёрнулся.

Я сидела на своём камне, с которой капала, чувствуя, как жгучий стыд поднимается от пяток до макушки, горячее воды в ручье.

– Я… прости… он сам… – бессвязно пробормотала я.

Финн медленно поднялся. Вода лилась с него ручьями. Он вытер лицо, посмотрел на мокрый рукав, потом на меня. В его глазах не было ярости. Был холодный, бездонный ужас и понимание. Понимание того, с кем ему предстоит идти.

– Интересно, – сказал он ледяным тоном, от которого даже ручей, казалось, притих. – Это был сознательный акт гидравлической агрессии или просто фоновый шум твоего существования?

– Фоновый шум! – выдохнула я, сжимая в руках пустую флягу. – Честное слово!

Он молча развернулся и побрёл к своим чемоданам, оставляя за собой мокрую дорожку. Его достоинство было безнадёжно подмочено в прямом смысле.

Привал был испорчен. Мы двинулись дальше, ускорив шаг. Настроение висело на всех мокрым, тяжёлым покрывалом. Часа через полтора Брен указал на поляну.

– Здесь. Обед. И… – он обвёл всех взглядом, – попробуем развести огонь. Без происшествий.

Элвин, всё ещё слегка подрагивая от сдерживаемого смеха, энергично принялся за дело. Он собрал хворост, сложил его в идеальную пирамидку и щёлкнул пальцами. Искра брызнула, упала на сухую кору… и тут же погасла с жалким шипением. Он нахмурился, попробовал ещё раз. Та же история. Щепки были абсолютно сухими на вид, но отказывались загораться.

– Странно, – пробормотал Элвин, роясь в своём тюке с огнивами.

Я сидела в сторонке, стараясь занимать как можно меньше места и не дышать в сторону костра. Но я чувствовала это. Лес вокруг был полон влаги, обычной, природной. Но там, где сидела я, влага радовалась. Она тянулась ко мне из воздуха, из мха подо мной, даже из деревьев. Создавая невидимый, сырой купол. Купол, в котором огонь Элвина был просто жалкой искрой, обречённой на гибель.

Финн, всё ещё мрачный и слегка паривший над землёй, чтобы просушить штаны, наблюдал за этим с научным интересом.

– Атмосферная влажность в радиусе десяти шагов от эпицентра, – заметил он, – стремится к ста процентам. Поздравляю, Водова. Ты создала микроклимат. Очень… негостеприимный для всего, что не покрыто жабрами.

Я сжалась в комок. Отчаянье, голод, стыд – всё это клокотало внутри. И вместе с ними – вспышка чистой, детской ярости. На весь этот лес, на Финна, на ручей, на мою собственную беспомощность. Я не думала ни о какой магии. Я просто в отчаянии хлопнула в ладоши.

Хлопок получился громким, влажным, будто лопнул пузырь.

И в тот же миг с ясного, почти безоблачного неба, с тихим свистом, прямо в центр нашей поляны, перед самым носом у Брена, шлёпнулась рыба.

Идеально приготовленная, румяная, покрытая хрустящей корочкой и каплями лимонного соуса форель. Она лежала на мху, слегка дымясь, распространяя умопомрачительный аромат.

Воцарилась абсолютная, гробовая тишина. Даже птицы в лесу замолчали.

Все смотрели на рыбу. Потом на меня. Потом снова на рыбу.

Брен медленно поднял глаза от неожиданного «дара небес» ко мне. В его взгляде не было уже ни ненависти, ни усталости. Было нечто новое – суеверный, глубокий ужас.

– Это, – произнёс он хрипло, – было твоим «обедом»?

Я могла только молчать, зажав в ладонях своё лицо, с которого капало. Капало от стыда, от страха, от абсолютной, вселенской нелепости происходящего.

Элвин первый пришёл в себя.

– Вау! – воскликнул он. – Это же круче любого костра! Магия еды!

Но его восторг никто не разделял. Финн смотрел на форель, как на инопланетный артефакт. Тора оценивающе ковыряла её кончиком ножа, проверяя готовность. А Брен просто сидел, смотря в пустоту, будто пересматривая всю свою жизнь и понимая, что самая тёмная, чавкающая трясина – ничто по сравнению с тем, что его ждёт впереди.

Мы так и не разожгли костер. Обед состоял из сухарей, сыра и той самой, свалившейся с неба, волшебно-отвратительной форели. Она была вкусной. Невыносимо вкусной. И каждый её кусок отзывался во мне новой каплей отчаяния.

Первый день пути закончился. И я уже знала: это была не экспедиция. Это было шествие природного бедствия в сопровождении жертв. И я была этим бедствием.

Глава 6: День второй. Ночная баня и хор лягушек

Ночь мы провели на опушке, где сосны уступали место угрюмым, сырым елям. Брен, как и обещал, разбил лагерь в километре от любой воды, но влага, похоже, не нуждалась в ручьях. Она была повсюду – в воздухе, вбиравшем вечернюю прохладу, в хвое под ногами, отдававшей при каждом шаге сок, и, конечно, во мне.

Мой спальник (специально просмолённый отцом) лежал в самом отдалении от костра, который Элвину всё-таки удалось разжечь после долгих мучений и трёх сгоревших кресал. Пламя копошилось жалким, алым комочком, не в силах разогнать сырой мрак, сгущавшийся под пологом леса. Запах дыма смешивался с запахом прелой хвои и моего вечного, легкого испарения.

Я долго ворочалась. Сквозь тонкую ткань спальника земля отдавала холодной сыростью, а где-то вдалеке, в самой чащобе, что-то громко, настойчиво булькало. Не ручей. Скорее, земля икала водой. Брен, сидя у огня и точа нож, время от времени бросал на тот звук недовольные взгляды, будто обвиняя во всём меня.

Устав от страха и неудобства, я наконец провалилась в тяжёлый, беспокойный сон. И мне приснилась баня.