Ксения Амирова – Хроники мокрой катастрофы (страница 3)

– Водова?! В Топии?! – завыл кто-то. – Да они там утонут с ней в первую же минуту! Это не экспедиция, а массовое самоубийство!

– Маг воды! – Финн откинулся на спинку стула, и его смех звучал чистейшим, неподдельным весельем. – О, это гениально! Это как послать мотыгу на дуэль! Я заключаю пари! Пять золотых, что она вернётся верхом на болотном духе, который будет умолять отвезти её обратно, лишь бы она перестала его мочить!

Я сидела, чувствуя, как горит всё лицо. Моя стихия закипала внутри, от стыда и унижения. Лужица под моим стулом незаметно расширилась.

И тут раздался спокойный, твёрдый голос. Голос Торы. Она не повышала тона, но его услышали все.

– Кто-то должен следить. Чтобы не утонули. И подавать вёдра. Если что.

Она не смотрела на меня. Она смотрела на Финна, и её взгляд был плоским, как точильный камень. Её молчаливое предложение было ещё более унизительным, чем смех. Она шла не как союзник, а как нянька. Как контролёр над стихийным бедствием.

Элвин вскочил, его глаза сверкали, как два уголька.

– Я горю желанием! Это же приключение! И, э-э-э… – он посмотрел на меня с внезапной надеждой, – с тобой, Амбриэль, мы хотя бы не сгорим случайно! Ха-ха!

Его попытка поддержать была такой неуклюжей, что стало ещё больнее.

Гонец, тем временем, озирался в поисках последнего члена отряда. Его взгляд упал на угрюмого мужчину в потёртом плаще, сидевшего в самом тёмном углу и методично уничтожавшего жареного цыплёнка. Брен. Следопыт. Человек, который знал дорогу к Топиям как свои пять шрамов.

– Вас, гражданин, Совет рекомендует в качестве проводника, – визгливо сказал гонец.

Брен даже не взглянул на него. Он отломил куриную ножку, тщательно её обглодал и швырнул кость в сторону камина.

– Рекомендует? – его голос был хриплым, как скрип несмазанной телеги. – Им там, в столице, нечем заняться, кроме как обрекать людей на смерть в компании… – он медленно повернул голову, и его взгляд, полный беспросветной, выжженной ненависти, упал на меня, – …ходячих катастроф? Ладно. Чёрт с вами. Но если она, – он ткнул костью в мою сторону, – устроит хоть один ливень в моём лагере, я оставлю её болотным газам на съедение. Понятно?

Это был приговор. Смех в таверне стих, сменившись гулом сочувствия (не мне, а Брену) и возбуждённым обсуждением предстоящего зрелища.

Я не помню, как вышла из «Сухой норы». Давление было таким, что в ушах звенело. Я шла по темнеющим улицам, и дождь, которого не было, уже лил у меня за пазухой, по спине, смешиваясь с горячими, солёными каплями из глаз.

Дома меня ждал отец. Он стоял в дверях своей лаборатории, и в руках у него был не камень, а небольшая, скромная сумочка из вощёной кожи.

– Я слышал, – тихо сказал он.

– Все слышали, – выдавила я.

– Это шанс, Амбриэль.

– Это насмешка! Они хотят посмотреть, как я утону в собственном болоте! Или устрою потоп тёмным магам! Из меня хотят сделать… оружие нелепости!

– Или героиню, – сказал отец. Он открыл сумочку. Там лежали несколько склянок с прозрачными жидкостями, пучок сушёных трав и маленький, простой амулет из голубого камня. – Это не стабилизатор. Это – фокус. Чтобы твои чувства не лились рекой, а текли ручейком. Чтобы ты могла направить их. Попробуй. Пожалуйста.

Я взяла сумочку. Камень в ней был холодным и не потел.

– А если не получится? – спросила я, и голос мой дрогнул.

– Тогда, – Лориэн положил руку мне на плечо, и в его глазах светилась безудержная, алхимическая вера, – ты устроишь самое эпическое, самое мокрое и незабываемое фиаско в истории магии. И они запомнят тебя навсегда. В любом случае, солнышко, ты не вернёшься прежней.

Я смотрела на сумочку, потом в окно, на тёмные очертания крыш Капельки. Где-то там, за лесами и холмами, чавкали Призрачные Топии и ждали своего шута. Страх сжимал горло. Но под ним, глубоко-глубоко, копошилось что-то ещё. Обида. Гнев. И дикое, безумное любопытство.

А что, если?..

«Нет, – сурово сказала я себе. – Никаких «если». Выжить. Не опозориться ещё сильнее. И вернуться. Сухой».

Я так смешно себя обманывала.

Глава 4: Отряд «потерянных надежд». Сборы и проводы

Три дня. Семьдесят два часа между приговором и отправлением. Я провела их в лихорадочной, невиданной ранее организованности. Она выражалась в том, что я собрала не один, а два рюкзака.

Первый был обычным: смена белья из самой плотной, почти брезентовой ткани, которую смогла найти мать; сухари, завёрнутые в вощёную бумагу (я молилась, чтобы воск выдержал); нож; кружка; пустая фляга (ирония). И сумочка отца. Я положила её на самое дно, как талисман, в эффективность которого уже почти не верила.

Второй рюкзак был непредусмотренный. Он наполнился сам, за ночь перед отъездом. Вода, всегда дремавшая в порах стен нашего старого дома, будто прощаясь, решила излиться. Она не хлынула потоком, а сочилась тонкими струйками по трещинам в штукатурке, собиралась в идеальные, дрожащие капли на потолочной балке и падала прямо в открытый вещмешок с мягким, печальным плюхом. Утром я обнаружила его на треть полным кристально чистой, холодной водой. Рюкзак был тяжёлым, мокрым снаружи и выглядел как каприз судьбы. Я вздохнула и взяла его. В конце концов, вода в Топиях могла оказаться… непитьевой.

У городских ворот, в холодном свете предрассветного серого неба, собралась наша пёстрая компания. Вид был до того нелепый, что даже моё отчаяние на миг отступило, уступив место острому интересу.

Финн прибыл последним. Он не шёл – он парил в полутора дюймах от земли, дабы не запачкать сапоги утренней росой. За ним плыли, обёрнутые в шелковистую ткань невидимого ветра, три объёмных чемодана.

– Утренний бриз, – важно изрёк он в ответ на немой вопрос Брена. – Для подъёма духа. Полуденный зефир – для интеллектуальных бесед. И вечерняя буря – на случай… ну, вы поняли. А это, – он указал на семь свёртков, аккуратно сложенных рядом, – плащи. Разной плотности и аэродинамики. В зависимости от настроения.

Брен, наш проводник, лишь хрипло выдохнул. Он выглядел так, будто хоронил последние остатки своего разума. На нём был поношенный, но прочный дорожный плащ, а за спиной – рюкзак, собранный с безупречным, безжалостным минимализмом. Ничего лишнего. Только то, что гарантированно сохранит жизнь. Его взгляд, скользнув по моим двум рюкзакам, стал ещё более похожим на взгляд человека, идущего на эшафот.

Тора не пришла. Она просто материализовалась у ворот, словно выросла из земли. На ней был простой кожаный доспех, а за спиной – не рюкзак, а нечто, напоминающее походную кузницу: геологическая кирка, два топора разного калибра, свёрток с загадочными металлическими штуковинами и увесистый мешок, от которого пахло глиной и серой. Она кивнула на наше общее молчание. Её участие было фактом. Обсуждению не подлежало.

А вот Элвин примчался, запыхавшийся, с сияющими глазами. Искры так и сыпались с его рукавов.

– Я готов! – возвестил он, скидывая на землю громадный тюк. При падении тюк звякнул. – Это огниво, запасные кремни, горючие смеси, фитили… Ой! – Из кармана его куртки повалил дымок. Он засунул туда руку и вытащил обугленную рукавицу. – И… противопожарный полог! На всякий случай!

Он гордо развернул огромный квадрат из какой-то серебристой, негорючей ткани. Ветер тут же подхватил его и накрыл им Финна с головой. Несколько секунд под тканью бушевала немая буря, пока маг воздуха не вырвался наружу, задыхаясь и с идеальной причёской, сбитой набок.

– Ты… – начал он, но Элвин уже снова сиял, глядя на меня:

– С тобой хоть не будет скучно, Амбриэль! И… э-э-э… сухо!

Я просто стояла, прижимая к груди свои рюкзаки. Мой «багаж» состоял из воды, сгустка страха и абсурдной надежды. Я чувствовала себя бревном, которое привязали к яркой, кричащей, летающей лодке дураков.

Брен вздохнул так, что, казалось, в его лёгких кончился воздух раз и навсегда.

– Правило первое, – проскрипел он. – Я веду. Вы идёте. Без обсуждений. Второе: лагерь разбиваю я. Третье: если кто-то, – его глаза впились в меня, – создаёт хотя бы лужу без моего разрешения, ночлег для этого «кого-то» будет в километре вниз по ветру. Понятно?

Все кивнули. Финн – с высокомерной усмешкой, Тора – как автомат, Элвин – с энтузиазмом, я – с готовностью утонуть на месте.

– Тогда пошли. Пока вы тут свои… вещицы демонстрировали, мы уже потеряли полчаса светового дня.

Он развернулся и зашагал по дороге, ведущей на восток, в сторону далёких сизых холмов, за которыми таилось нечто чавкающее и призрачное. Мы потянулись за ним: Брен – неотвратимая скала; Тора – молчаливый булыжник; Финн, парящий над грязью с чемоданами; Элвин, то и дело роняющий что-то звенящее и горящее; и я, Амбриэль Водова, со своим рюкзаком слез родного дома, пытаясь ступать как можно легче, чтобы не разбудить в земле лишнюю влагу.

У ворот собралась кучка зевак. Слышались смешки, кто-то крикнул: «Финн, не забудь зонтик! Для её ливней!». Финн, не оборачиваясь, сделал изящный взмах рукой, и крикун получил порыв ветра в лицо, сорвавший с него шапку. Смех стал громче.

Я шла, глядя под ноги, на проплёванную дорогу Капельки. Вот и всё. Прощай, дом. Прощай, насмешки, знакомые до боли. Впереди – насмешки незнакомые, холодные и, возможно, смертельные. Сердце бешено колотилось, и я чувствовала, как в ответ на его стук влага во втором рюкзаке начинает мелко-мелко вибрировать, словно вторя ему.