Ксения Амирова – Хроники мокрой катастрофы (страница 1)
Ксения Амирова
Хроники мокрой катастрофы
Пролог.
*Из рабочей тетради Лориэна, алхимика 3-го разряда, отца субъекта.*
Дата: День, когда всё начало капать.
Объект наблюдения: Дочь, Амбриэль, новорождённая.
Явление: Спонтанная гидратация окружающего пространства в радиусе 5 м от объекта. Вода не конденсируется из воздуха – она проявляется. Как будто реальность в её присутствии слегка «протекает» в наше измерение из соседнего, где всё немного более… жидкое.
Гипотеза: Это не магия в классическом понимании (наложение воли на стихию). Это скорее резонанс. Объект является живым камертоном, настроенным на частоту Воды-как-сущности. Она не приказывает. Она… созвучна. И эта созвучность вызывает у материи неконтролируемую ностальгию по состоянию текучести.
Проблема: Мир не любит, когда камни плачут, а суп сбегает из тарелки. Мир называет это «аномалией», «угрозой» и «мокрым кошмаром».
Цель данных записей: Доказать, что моя дочь – не ошибка природы. Что она – новый, неудобный, брызжущий во все стороны диалог со вселенной. Или хотя бы убедить её в этом, пока Совет Магов не решил «стабилизировать» её раз и навсегда сухим и безжалостным заклинанием.
P.S. Сегодня утром её погремушка зацвела водяными лилиями. Дела идут прекрасно.
Глава 1: Утро, начавшееся с потопом
Проснулась я от звука капели. Монотонного, настойчивого тук-тук-тук. Не с потолка – слава Богам Света, крыша в нашем доме пока держалась. И не с ветки за окном. Капало прямо мне на лоб.
Я открыла один глаз. Прямо надо мной, на самом кончике моей собственной чёлки, висела и наливалась пухлым брюшком идеальная капля. Она поймала первый луч утреннего солнца и заиграла радугой, будто хвастаясь. Тук. Она упала мне переносицу. Холодная.
«Опять», – подумала я без всякого удивления, лишь с привычной усталой грустью.
Я приподнялась на локте. Подушка под щекой хлюпала. Простыня была мокрой насквозь в форме точного отпечатка моего тела, как будто я ночью не спала, а усердно потел… вся целиком. Я вздохнула. От вздоха по комнате пронёсся влажный, тёплый ветерок, и занавеска у окна радостно захлопала, расплёскивая по стенам конденсат.
Это было ещё ничего. Вчера, например, я проснулась в луже. Не метафорической. Самой настоящей. Вода поднялась с пола за ночь ровно на высоту матраса. Отец, Лориэн, потом полдня ходил с загадочным видом и бормотал про «спонтанную аквификацию наполнителя перьевой подушки вследствие сонного симпатического резонанса». Проще говоря, моё перо превратилось в воду. Потом он эту воду собрал в бутылки и унёс в лабораторию «на исследование». Куда делись эти бутылки, я боялась спросить.
Я потянулась, и сустав на запястье щёлкнул особенно громко. В ответ с тумбочки донеслось встревоженное бульканье. Мой ночной кувшин с водой, полупустой с вечера, теперь был полон до краёв. Вода в нём колыхалась, вытягиваясь в мою сторону тонкой дрожащей струйкой, будто щенок, виляющий хвостом. «Иди сюда, хозяйка, попей!» – словно говорила она.
– Спасибо, не хочу, – пробормотала я. Струйка обиженно шлёпнулась обратно в кувшин.
Я спустила ноги с кровати. Пол под босыми ступнями был прохладно-влажным, но не холодным. Дерево отсырело и стало мягким, бархатистым. Если постоять подольше, начнёт проминаться. Я знала.
На пути к умывальнику меня ждало первое испытание дня. Чайник. Обычный медный чайник, стоявший на маленькой жаровне в углу комнаты. Увидев меня, он дёрнулся. Буквально. Лёгкий металлический дзынь прозвенел в тишине. Я замерла. Чайник замер тоже, будто притворяясь невинным сосудом.
Я сделала осторожный шаг вперёд. Чайник задрожал. От его носика повалил лёгкий, предательский пар.
– Нет, – сказала я твёрдо. – Не сейчас. Успокойся.
Но было поздно. Чувство моего приближения, моей сырости, моего утреннего раздражения стало для него непреодолимым стимулом. Чайник зашипел, завизжал и вдруг рванул с места. Он пронёсся по комнате, как ужаленный, оставляя за собой струйку кипятка, и врезался носиком прямо в кадку с папиным любимым папоротником. Раздался шипящий вопль – на этот раз от растения. Пар окутал зелёные ветви. Чайник, истратив пыл, затих, сварливо похрюкивая на дне кадки.
Я закрыла лицо руками. «Снова. Каждый божий день». Фикус у окна, тот самый, что на прошлой неделе принял на себя основную мощь взбунтовавшегося кваса, встревоженно заерзал листьями. С тех пор, когда он нервничал, с его широких листьев сочился лёгкий пар. Он, бедняга, теперь икал испарениями.
Дверь скрипнула. На пороге стоял Лориэн, мой отец и самый терпеливый алхимик во всём Элизиуме. На нём был халат, покрытый пятнами неизвестного происхождения, а в руках он держал что-то, туго обёрнутое в бархат.
– Привет, солнышко, – сказал он, невозмутимо оглядывая сцену: мокрую кровать, взбесившийся чайник в папоротнике, икающий фикус. – Я слышал… активизацию флюидов. И приготовил кое-что.
Он развернул бархат. На его ладони лежал гладкий, красивый камень цвета морской волны, испещрённый серебристыми прожилками.
– Это новый стабилизатор, – объявил он торжественно. – Найден в русле Ручья Снов после вчерашнего… э-э-э… неожиданного ливня. Обладает мощными гармонизирующими свойствами. Держи.
Он протянул мне камень. Я взяла. Он был тёплым и сухим. Чудесным, божественно сухим. На секунду мне показалось, что влажность в комнате действительно спала.
– Спасибо, пап, – я искренне улыбнулась. Камень был красив. И, что важнее, бесполезен. Таких «стабилизаторов» у меня уже была целая коробка: особые ракушки, кристаллы с дырками, засушенные жабьи лапки (это было неприятно). Ни один не работал дольше пяти минут.
Лориэн ласково потрепал меня по мокрой от капель голове.
– Всё наладится, Амбриэль. Ты просто… очень живая. И твоя стихия живая. Вместо того чтобы подчинять её, попробуй договориться. Как с непослушным, но очень талантливым ребёнком.
– Он только что обварил твой папоротник, – напомнила я, кивая на чайник.
– Хм. Ну, иногда и талантливые дети бывают разрушительными, – философски заметил отец. – Завтрак будет готов через полчаса. Постарайся… не вызвать потоп на кухне. Мать просила.
Он ушёл, оставив меня наедине с моим сырым царством. Я посмотрела на камень в руке. Он уже покрылся тончайшей плёнкой влаги, будто вспотел. Моя влага. Я сунула его в карман ночной рубашки, подошла к окну и откинула занавеску.
Капелька под солнцем, моя утренняя будильщица, наконец сорвалась с чёлки и упала на пол. Тук. Начинался новый день в Капельке. День, который, я чувствовала это в каждой своей мокрой косточке, готовил для меня что-то особенное. И, скорее всего, очень, очень влажное.
Глава 2: День сурка (но мокрого)
Завтрак прошёл относительно спокойно, если не считать, что молоко в моей кружке самопроизвольно взбилось в пену и пыталось сбежать через край, а масло на хлебе таяло с неестественной, грустной скоростью, оставляя масляные слёзы на тарелке. Мать смотрела на это с привычной, слегка утомлённой резиньяцией. Отец что-то помешивал в котле, бормоча про «эмульгацию бытового отчаяния».
Мне нужно было выйти. В доме было душно от концентрированной семейной любви и вечно витающей в воздухе влаги. Я надела самый простой и тёмный плащ – он лучше всего скрывал неизбежные пятна – и выскользнула в сонные улочки Капельки.
Город просыпался. С названием нашим вышла забавная история. Основатели, впечатлённые мягким климатом и обилием родников, назвали его «Капелла». Но столетия местного говора и моё, как уверяют некоторые, незримое влияние сделали своё дело. Теперь это была Капелька. Ирония была толще утреннего тумана над рекой.
Первым на моём пути встал садовник Громов, мужчина с лицом, как у вспаханного поля, и вечно подозрительным взглядом. Он копался у ограды ратуши, но завидев меня, замер, зажав лопату, как копьё.
– Водова! – прогремел он. – Это ты?!
– Доброе утро, дядя Громов, – вежливо ответила я, уже чувствуя, как по спине пробегает холодок предчувствия.
– Утро было добрым! – поправил он, тыча лопатой в сторону ратуши. – Пока я не обнаружил ЭТО!
«Это» оказалось великолепным, буйным, тропическим чудовищем. Лиана толщиной в мою руку, усыпанная алыми, невиданными цветами, обвила колокольню с такой нежностью и плотностью, будто решила с ней пожениться. С земли тянулись ещё побеги, похожие на щупальца. От всей этой красоты пахло оранжереей и лёгким безумием.
– Это… очень экзотично, – осторожно сказала я.
– Экзотично?! – завопил Громов. – Это пошло от твоего полива! От тех луж, что ты оставляла здесь на прошлой неделе! Я высаживал скромный клематис! А выросло… это! Теперь бургомистр хочет, чтобы я это сохранил как «достопримечательность»! А как его подрезать? Оно рычит!
Он ткнул лоптой в ближайший побег. Лиана действительно издала низкое, недовольное урчание и отползла на сантиметр.
– Мне жаль, – пробормотала я, отступая. – Я попробую быть осторожнее.
– Осторожнее?! – его возмущение, казалось, могло само по себе вызвать дождь. – Да ты ходишь, как ходячее наводнение! Плачь над своим огородиком, а не над муниципальными клумбами!
Я сбежала под его проклятия, которые, к моему облегчению, не материализовались в град. Но на душе было скверно. Он был прав. Моё присутствие калечило всё, к чему я прикасалась. Даже цветы мутировали.