Ксения Амирова – Академия Неприятности, или Вода моя, беда твоя (страница 6)

– Не «стихийным бедствием», – хрипло выдавила я. – «Спонтанным метеорологическим явлением с элементами персональной драмы». Так звучит лучше.

Лира тихо хихикнула. Её смех в моей голове отозвался лёгким, щекотным звоном.

– Ну что ж, – сказала она. – Теперь мы точно одна команда. Думаю, нам стоит придумать название.

– Я чувствую вдохновение! – воскликнул Блим, и его восторг ударил по моим вискам, как глоток газировки. – Нить судьбы, активированная чихом… это же новая форма катализатора!

Он что-то начал быстро строчить, и от его пера потянулась тонкая струйка дыма.

Валем вздохнул. Его вздох прокатился по нашей связи глубоким, скорбным вибрато.

– Судьба, сплетённая из столь разных нитей… – произнёс он. – Это будет прекрасная, печальная сага. Кассиус уже видит эпилог.

Я посмотрела на них всех. И поняла с обречённой ясностью: мой нос натворил дел масштабнее, чем все мои предыдущие потопы, вместе взятые.

– Мне кажется, нас объединяет полное и безоговорочное отсутствие здравого смысла, – констатировала я.

– Я не собираюсь никого доводить, – холодно отрезал Каэл, поднимая подбородок. – Я собираюсь найти способ разорвать эту… эту неряшливую магическую пуповину.

Его высокомерие ударило по связи острым шипом. И в тот же миг фонарь в конце коридора вспыхнул втрое ярче и с треском погас, заливая нас тьмой и запахом озона.

В тишине прозвучал голос Блима:

– Интересно! Эмоциональный выброс принца действует как усилитель на близлежащие нестабильные источники плазмы! Нужно измерить…

– Замолчи, – простонал Каэл.

Ночь в комнате «Капля и Искра» стала моим личным, очень насыщенным кошмаром.

Сон первый (от Каэла): Я величественно шествовала по мраморному залу, на мне был плащ цвета «расплавленного золота на третий день после апокалипсиса», а с потолка на меня сыпались лепестки роз, которые на лету самовозгорались. Я чувствовала себя… невероятно значимой. И слегка пожароопасной.

Сон второй (от Лиры): Я была мицелием. Тихо, счастливо росла в тёплой, тёмной, влажной почве. Где-то рядом пел Фред басом. Было уютно и… многоклеточно.

Сон третий (от Блима): Я была формулой. Буквально. Я висела в воздухе, составленная из пылающих символов. Внезапно одна стрелочка решила пойти не туда, и я с диким удовольствием начала перестраиваться, взрываясь каскадом новых формул. Это был прекрасный, логичный хаос.

Сон четвёртый (от Валема): Я лежала в саркофаге из чёрного бархата и наблюдала, как по потолку ползёт трещина в форме увядающей лилии. Было спокойно, эстетично и безнадёжно грустно в очень возвышенном смысле.

Сон пятый (мой собственный): Я пыталась убедить огромную капризную волну не накрывать деревню. Волна отвечала мне пузырями.

Я проснулась с ощущением, что меня пропустили через мясорубку для душ. Голова гудела от чужих эмоций и образов. Из-за перегородки доносилось мирное посапывание Лиры. У меня во рту был вкус пепла, грибной земли, чернил и морской соли одновременно.

Я осторожно приподнялась. Лужа под кроватью тихо булькнула, принимая форму, отдалённо напоминающую корону. Или гриб. Или взрыв.

«Только первый день, – подумала я, глядя в потолок, где всё ещё красовалось сажистое пятно от чайника Лиры. – Всего лишь первый день с этой… пуповиной».

И где-то глубоко, под грудой паники, стыда и усталости, шевельнулся крошечный, наглый червячок любопытства. Что будет дальше?

Глава 9. В которой завтрак становится полем боя, а сосиска обретает сознание

Утро началось с того, что у меня одновременно заболели все зубы. Нет, не мои. Ощущение было такое, будто кто-то методично постукивает маленьким молоточком по каждому зубу в челюсти, которая мне не принадлежала.

– Кассиус, – донесся из-за перегородки печальный голос Валема. – Опять реминерализация? Я же просил предупреждать.

Раздался виноватый, сухой стук.

Лира, уже бодрая и улыбчивая, поливала какой-то фиолетовый кактус, который тихонько подвывал вальс.

– Доброе утро, Риппи! Ты вся сморщенная, как старый гриб после засухи. Не выспалась?

– Мне снилось, что я формула, – хрипло сказала я, выбираясь из постели. Ноги нащупали холодный, мокрый пол. – И что я саркофаг. И что я… королева самовозгорающихся роз.

– О, как интересно! – глаза Лиры заблестели. – Это кросс-контаминация сновидений через симбиотическую нейронную сеть связи! У меня снились дифференциальные уравнения. И они пахли свежей почвой.

Я только застонала в ответ. Где-то на периферии сознания я чувствовала смутную, но растущую волну голода. Острого, требовательного. И не моя.

– Пойдём завтракать, – предложила Лира. – Может, горячий чай поможет.

Столовая Академии «Пир Рока и Пар» была огромным залом с витражами, изображавшими эпические провалы в магических экспериментах. Мы едва переступили порог, как на нас обрушилась лавина ощущений.

Голод. Не просто мой. ЧЕТЫРЕ дополнительных волны голода, каждая со своим вкусовым профилем:

– Аристократическое томление по «нектару солнечных лилий» (Каэл).

– Ненасытный интерес ко «всему, что хрустит, шипит или имеет странный цвет» (Блим).

– Тонкая потребность в «органических соединениях с высоким содержанием тлена» (Валем, а возможно, и Кассиус).

– И просто здоровый, земной аппетит (Лира).

Меня чуть не вывернуло. Я схватилась за косяк.

– Ты в порядке? – обеспокоилась Лира.

– Я… я чувствую, как хочется съесть зелье, садовые отходы и что-то сияющее одновременно, – прошептала я.

И тут я увидела их. Они уже сидели за длинным столом у окна, представляя собой идеальную картину дисгармонии.

Каэл, с идеально прямой спиной, разглядывал овсянку так, будто это были останки его поверженного врага. Блим, с лицом, вымазанным в чём-то фиолетовом, с восторгом размешивал в своей каше что-то дымящееся из пробирки. Валем, бледный и прекрасный, пил из изящной чашки что-то совершенно чёрное. Кассиус сидел на стуле рядом с крошечной мисочкой.

Мы подошли. Чувство голода усилилось.

– Присаживайтесь, – сказал Валем, не отрываясь от своей чёрной жидкости. – Кассиус говорит, сегодня в овсянке есть нота безысходности. Редкий сорт.

Я плюхнулась на скамью напротив Каэла. Моя собственная тарелка с безобидной овсянкой вдруг показалась мне полем битвы.

– Нам нужно поговорить, – начала я, но моё предложение утонуло в звуке.

Из тарелки Блима раздалось громкое ШИПЕНИЕ. Овсянка приобрела ярко-зелёный цвет и начала подниматься пузырящимся столбиком.

– О! – воскликнул Блим. – Реакция с эссенцией Утренней Икоты! Получилась прекрасная пена!

Зелёный столбик качнулся и плюхнулся прямо в чашку Каэла. Раздалось тихое «пшшш», и от чая повалил пар, пахнущий мокрой собакой и сероводородом.

Каэл замер. Его пальцы, сжимавшие ложку, побелели.

– Ты, – произнёс он ледяным тоном, глядя на Блима, – только что осквернил напиток принца Солярии.

– Осквернил? – переспросил Блим, не отрывая восторженного взгляда от своей теперь уже оранжевой каши. – Я обогатил! Добавил молекулярную неустойчивость! Это же весело!

Я почувствовала, как по нашей связи пробежала волна ярости Каэла – острой, обжигающей. И в тот же миг чай в его чашке ВЗОРВАЛСЯ.

Тихо. Небольшим фонтанчиком. Но очень метко.

Мокрая, тёплая жижа окатила Каэла с головы до груди. Капля замерла на кончике его носа. На его бархатном воротнике появилось новое, органическое пятно.

В столовой воцарилась мёртвая тишина. Все смотрели на наш стол.

Каэл медленно поставил чашку. Его лицо было маской холодной ярости.

– Это была не я, – слабо сказала я.

– Это была СВЯЗЬ! – почти выкрикнул Каэл. – Его идиотское зелье, моя справедливая злость, твоя вечная сырость – всё смешалось в этом… этом котле абсурда!

– Поэтично, – заметил Валем. – Кассиус одобряет.

В этот момент официант-гоблин, дрожа от страха, принёс главное блюдо – поднос с сосисками. Он поставил его в центре стола и ринулся прочь.

И тут случилось то, чего не ожидал никто.