Ксана – Инициализация. Буян 2.0 (страница 7)

Глава 3. НЕФТЯНЫЕ СЛЕЗЫ БОЛОТНИЦЫ

Берег мазутных снов

Топот десятков ног по ржавому железу сливался в единый хаотичный ритм. Паша бежал в толпе тех, кого Марена считает лишь системным мусором. Рядом, тяжело отдуваясь, семенил Ряха, чей тулуп на бегу топорщился, как крылья подбитой птицы. Чуть поодаль Перевозчик тащил свою волокушу с лодкой, а за ними, прихрамывая на протезы-кабели, поспевали мелкие духи Изнанки, чьи лица рябили от страха.

Ослепительная белизна Стерилизатора за их спинами не просто догоняла — она поглощала мир. Паша рискнул обернуться и похолодел: там, где ещё секунду назад высились груды железа, теперь зияло абсолютное Ничто. Ни цвета, ни звуков, ни запаха. Только плоская, мёртвая белизна, в которой Марена ещё не успела прописать ни одной строчки своего нового, «идеального» кода.

— Быстрее, Создатель! Не спи на ходу, а то в пиксель превратишься! — Клоп так яростно вцепился лапками в шею Паши, что его хитиновое брюшко вибрировало прямо у сонной артерии. — Марена сейчас в режиме «Формат С», она ради нас одних готова всю Изнанку в корзину слить!

Впереди показалась странная равнина, окутанная дрожащим, розоватым маревом. Гул толпы внезапно сменился испуганным шёпотом, беглецы начали замедляться, испуганно прижимаясь друг к другу. Паша остановился, вытирая пот со лба измазанной в мазуте ладонью.

— Что это... за чертовщина? — выдохнул он, глядя на бесконечные ряды высоких, полупрозрачных колосьев, которые покачивались впереди. — Очередной глюк графики?

Ряха остановился рядом, тяжело вздохнул, и его антенны-усы поникли.

— Если бы... — проскрипел дух. — Глюк можно переписать. А это — фундамент. Глядите в оба, это поле неотправленных смс. Самое вязкое место на этой свалке.

— Поле... чего? — Паша прищурился. Теперь он видел, что внутри каждого стебля-колоса мерцают бегущие строки текста.

— Неотправленных смс, — повторил Ряха, обходя стороной ближайший куст. — Всё, что люди хотели сказать, но побоялись. Что набрали, но стёрли. Что не пропустил спам-фильтр или просто гордость. Марена выбрасывает эти данные сюда, потому что они «незавершённые», в них нет логической точки, а значит они неэффективные. Но здесь они обретают вес. Это самое вязкое место на Изнанке, Создатель. В болоте ты тонешь телом, а здесь — вниманием. Стоит тебе хоть на секунду задуматься над смыслом этого шёпота — и ты прирастёшь к этой земле надёжнее, чем любой кабель. Колосья чуют твои собственные недосказанности и держат крепче мазута.

— «Я люблю тебя», «Прости», «Я не приду», «Купи хлеба»... — тысячи голосов наслаивались друг на друга, создавая лингвистический туман, от которого закладывало уши.

— Не наступайте на колосья! — внезапно закричал Перевозчик, размахивая веслом. — Не дай бог заденете стебель — завязнешь в чужих чувствах навсегда! Марена по этому резонансу нас в два счета вычислит! Это невысказанное, оно липкое, как дёготь, и тяжёлое, как грех!

Паша осторожно двинулся вперёд, стараясь не задевать мерцающие колосья. Он видел, как один из мелких духов — щуплое существо с лицом, напоминающим битую иконку, — случайно задел плечом высокий стебель с пульсирующей надписью «Я скучаю».

Реакция была мгновенной. Колос не просто качнулся — он взорвался ворохом липких, розовых нитей, которые в мгновение ока обвили ногу бедняги. Дух замер, его глаза остекленели, а лицо разгладилось, застыв в маске бесконечной, парализующей тоски. Он больше не бежал. Он стоял и смотрел в пустоту, пока белая стена Стерилизатора неумолимо сокращала дистанцию. В сотне метров за его спиной мир просто переставал существовать.

— Брось его, Создатель! — заорал Клоп. — Он уже в архиве! Его сейчас отформатируют вместе с этим кустом!

Но Паша, сам не зная зачем, шагнул назад. Он схватил духа за шиворот его облезлого цифрового пиджака и рванул на себя. Пальцы обожгло холодом — «чужие чувства» сопротивлялись, впиваясь в ладонь Паши мелкими иглами. В голове на долю секунды вспыхнул образ незнакомой женщины, ждущей кого-то у окна, и это было так больно, что Паша едва не разжал руки.

— Не смей... сочувствовать! — прохрипел он сквозь зубы и, упёршись ногами в дрожащий металл Изнанки, дёрнул духа с такой силой, что нити «Я скучаю» лопнули с сухим, электрическим треском.

Дух кубарем отлетел в сторону, подальше от коварных колосьев, и тут же вскочил на ноги, испуганно моргая. Его лицо снова пошло рябью, возвращаясь к привычному, хаотичному виду.

— Беги скорее! Не оглядывайся! — Паша подтолкнул духа вперёд, помогая тому обрести равновесие. Его собственная ладонь всё ещё горела от соприкосновения с «чужой тоской», а пальцы слегка подрагивали.

Ряха, наблюдавший за этой сценой, одобрительно хмыкнул, хотя его антенны-усы всё ещё испуганно вибрировали от близости белой стены.

— Несуразно, Паша... Ох, как несуразно ты рискуешь. Но зато теперь ты весишь ещё больше. Хороший поступок — он ведь тоже в бэкап идёт, даже если Марена его не видит. Скорее отсюда, Стерилизатор уже затылок холодит!

Воздух впереди начал меняться. К запаху гари и шёпоту поля примешалось что-то тяжёлое, маслянистое и приторно-сладкое. Паша почувствовал, как его ботинки начали погружаться в вязкую, чёрную жижу. Металл Изнанки закончился, уступив место стоячим, неподвижным озёрам из отработанного масла и «жидкой» памяти города.

Вся толпа беглецов, только что тяжело дышавшая и гремевшая металлом, внезапно замерла, выкатившись к самому краю мазутной поймы. Все сбились в кучу, испуганно пятясь от вязкой чёрной кромки. Над поверхностью безмолвного озера висел плотный, неподвижный туман, в котором лениво плавали огромные радужные пятна бензина.

— Стойте! Назад, все назад! — Ряха резко затормозил, едва не врезавшись в спину Паши и преграждая путь тем, кто напирал сзади. — Несуразно... Ох, несуразно,

Его медные провода-усы испуганно задрожали, высекая мелкие, панические искры, которые гасли в маслянистых испарениях. Дух затравленно оглянулся на белую стену Стерилизатора, которая уже начала стирать край Поля смс, а затем снова повернулся к озеру.

— Несуразно... Ох, несуразно, — проскрипел он, и этот скрежет разнёсся над притихшей толпой. — Слышите? Тише вы все! Болотница... Она плачет.

Все затаили дыхание. Теперь, когда топот прекратился, из тумана отчётливо донёсся странный звук — не то тихий плач, не то всхлипы старого изношенного насоса. В этом звуке было столько безнадёги, что у Паши заныли зубы.

— Она не пустит нас к реке, пока не напьётся чужой памяти, — прошептал Перевозчик, крепче сжимая своё весло. Его костлявые пальцы побелели, а взгляд был прикован к радужным разводам на воде.

Леший, чьи плечи всё ещё были опутаны тяжёлыми системными кабелями, глухо зарычал. В каждой упавшей слезе Болотницы он видел не мазут, а падающие листья своего настоящего, не цифрового леса. Куллер, обычно такой живой и искрящийся, вдруг притих. Он прижался к плечу Тэрры, глядя, как в нефтяных разводах вспыхивают и гаснут образы первородного пламени, которое когда-то горело в её недрах без всяких ограничений.

Прямо посреди мазутного озера, на островке из спрессованных системных блоков, сидела женская фигура. Она была соткана из густой, переливающейся нефти. Её длинные волосы чёрными струями стекали прямо в мазут.

Болотница медленно подняла голову. В толпе раздались судорожные вздохи: каждый видел в ней кого-то своего. Но для Паши мир сузился до одной точки. Сквозь масляную плёнку на него смотрели глаза его Бабушки. Из её огромных, ртутных глаз катились тяжёлые, чёрные слезы. Каждая слеза, ударяясь о поверхность озера, разворачивалась в крошечную, идеально чёткую голограмму — яркую, тёплую, невыносимо настоящую.

— Пашенька... — прошептала она. Голос был таким тёплым, что у Паши подкосились колени. — Ты совсем замёрз, маленький. Иди ко мне. Грязь — это просто оболочка. Внутри меня всё так, как ты помнишь. Зачем тебе эта борьба? Зачем тебе эта боль? Я сохранила твой лучший бэкап. В нём нет Марены. Только мы.

Перед глазами Паши вспыхнуло похожее видение, которое он видел в месиво. Он увидел не «умный дом», а старую избушку. На столе дымился свежий хлеб, а Бабушка — настоящая, в старом халате — протягивала ему кружку с молоком. Болотница предлагала ему возвращение в точку, где не нужно было делать выбор.

Вокруг него замирали и другие. Один из духов-беглецов, опустив плечи, уже медленно шёл к воде, притягиваемый образом старого дома. Леший протянул руку к мазуту, в котором отражались вековые дубы. Ловушка Болотницы захлопывалась над всей толпой разом.

— Иди к ней... — заворожённо прошептал Паша, делая свой первый шаг в вязкую жижу. Ленты месива на его штанах задрожали, словно приветствуя родную стихию.

— Там... там безопасно.

— Паша, нет! — заорал Клоп, впиваясь челюстями ему в плечо. — Это архивный морок! Она считывает твои желания и строит из них ловушку! Посмотри через Осколок!

Но Паша уже не мог оторвать взгляд от нефтяных глаз. Ноги по щиколотку погрузились в вязкую жижу. Он чувствовал, как мазут ласково обхватывает его икры, поднимаясь выше. Болотница плакала сильнее, и её нефтяные слезы казались Паше теперь самыми дорогими алмазами в мире. Мазут уже поднялся до колен, превращаясь в тёплые, ласковые руки, которые тянули его в глубину, в бесконечный покой «лучшего бэкапа». Рядом с ним, словно в трансе, замерли остальные: Леший протягивал ладонь к мазутным отражениям ветвей, а мелкие духи Изнанки один за другим делали шаги в вязкую смерть, ослеплённые видениями потерянных домов.