Кристина Юраш – Выброшенная жена для генерал дракона (страница 9)
– Я пришёл… потому что не могу дышать. С тех пор как ты ушла, в доме стало… пусто. Отец говорит, что ты – позор. А я… я вижу только твои глаза. Те, что смотрели на меня в ту ночь. Не с ненавистью. С разочарованием.
Он поднял взгляд – и в нём слёзы.
– Прости меня. Не за то, что я молчал. А за то, что до сих пор не нашёл в себе силы сказать: «Нет».
– В этом доме нет безопасности, – повышая голос сказала я, вспоминая каждый удар. – Там только ложь, трость и холодный пол. Я туда больше ни ногой. Никогда!
– Но я всё осознал, – почти закричал муж, сжимая кулаки. – И… я… понял, что вёл себя неправильно!
Казалось, мир замер.
Я поймала себя на мысли, что не чувствовала уважения к этому мужчине. Я молчала. Смотрела на его сюртук – тот самый, что был в свадебную ночь. Потом – на руки. Те самые, что не шевельнулись, когда трость врезалась мне в скулу.
– Ты всё ещё ждёшь, что я поверю тебе? – наконец спросила я, не повышая голоса.
Йенсен открыл рот. Закрыл.
– Я…
– Не надо, – оборвала я и отвернулась к полке с пустыми склянками. Пальцы сами потянулись к одной – и сжали горлышко так, что стекло заскрипело.
Я понимала, что любовь у нас не успела зародиться. А уважение скончалось в конвульсиях на холодном мраморном полу в ту ночь, когда все узнали, что я – бесприданница.
Йенсен опустил голову. Потом поднял глаза – молящие.
– Почему ты не сказал ему «нет»? – спросила я, не скрывая горечи. – Ты же взрослый мужчина.
Муж сжал кулаки – и вдруг резко отвёл взгляд, будто боялся, что я увижу в его глазах того мальчика у конюшни.
Голос дрогнул, прежде чем выдавил:
– Ты думаешь, я не пытался?
Йенсен осёкся. А потом тихо сказал:
– В десять лет я заплакал, когда он приказал убить моего коня. Ему было всё равно, что конь старый. Что он служил верой и правдой двадцать лет. И что я любил этого коня. Отец заставил меня стоять, пока палач бил его до тех пор, пока тот не перестал вставать…
Он посмотрел на свои руки, а потом осторожно отогнул манжету.
Я увидела старый шрам на его руке.
– Каждый раз, когда я пытался сопротивляться, он находил способ показать: моя слабость ранит других. А не его.
– Так борись за себя! – вырвалось у меня.
– Я не знаю, как, – прошептал он. – Я забыл, как это – быть собой.
Он поднял на меня глаза, полные слёз.
– С тех пор я знаю: если ты не сильный – ты мёртвый. А я… я не умею быть сильным.
А что, если бы у него была хоть капля поддержки? Может, всё было бы иначе? Может, я должна была стать для него этой поддержкой? И тогда бы всё изменилось?
Глава 15
Что за чушь мне в голову лезет?
«Нет, Эгла! Не вздумай его жалеть!» – стиснула я зубы. «Если человек сам не хочет, никто его не заставит! Перед тобой не маленький мальчик, которому нужна защита! Перед тобой взрослый мужчина! И пока он не научится защищать себя сам, никто его этому не научит!»
– Мне… нужно лекарство. Для отца. Сердечные капли, – произнес Йенсен.
Я рассмеялась. Коротко. Горько.
– Твой отец – симулянт! Он притворился, чтобы сломать меня! Ему не нужны капли – ему нужен страх! – почти выкрикнула я.
– Нет! – Йенсен сжал зубы. – На этот раз правда! У него приступы! Я видел! Своими глазами!
– Послушай, Йенс, – усмехнулась я, глядя на его светлые волосы. – Ты первый, кто должен желать ему смерти. Не надо на меня так смотреть. Мы – взрослые люди. После того, что он сделал с твоим конём, я бы не бегала ему за каплями.
Йенсен посмотрел на меня. И я поняла. Связь между жертвой и палачом куда глубже. Он не может без отца. Он не представляет жизни без стука трости, ледяного взгляда.
Я уже открыла рот, чтобы сказать «нет», но из-за прилавка раздался хриплый голос:
– Есть у нас капли. «Слёзы совы». Редкое средство. Сорок пять лорноров! – тут же усмехнулась Марта, а я сама обалдела от стоимости.
Марта вышла вперёд, держа в руке пузырёк с мутной жидкостью цвета тумана.
Йенсен заплатил, не торгуясь. Потом снова посмотрел на меня:
– Подумай, Эгла. Пожалуйста. Я так рад, что случайно нашёл тебя. Я просто объехал все аптеки в поисках лекарства, но они уже закрыты, а тут увидел, что есть еще одна, решил заглянуть и… встретил тебя. Неожиданно, правда? Но я рад… Очень рад…
Он сжал кулаки.
Слова застряли в горле. Он не договорил.
– Я искал тебя по ночлежкам, спрашивал у людей… Отец не знает. Он думает, что я езжу к Джиневре Коул. Я ему так сказал. Честно? Я не верил, что найду тебя, – сказал он тихо. – Отец говорит, что ты мертва. Что сбежала и замёрзла в канаве…
Он сжал кулаки.
Йенсен положил на прилавок кольцо с жемчужиной – то самое, что надел мне на палец у алтаря.
– Это… твое обручальное кольцо… Оно фамильное, – прошептал он, не глядя на меня. – Передавалось от матери к невестке… Сто лет. Его всегда отдавали той, кому принадлежит сердце.
Он сглотнул. И нервно осмотрелся по сторонам, словно его кто-то может подслушивать.
– Но я… я не могу оставить его у отца. Не после того, как он…
Йенсен не договорил, глядя на меня так, словно я должна была прочитать в его взгляде: «Я тебя люблю!».
– Я… взял его ночью. Пока отец спал. Это мой бунт. Жалкий, но мой.
Голос дрожал больше, чем руки.
– Не для того, чтобы ты вернулась. А чтобы ты знала: я помню, что клялся. Даже если не смог сдержать своей клятвы.
Он повернулся и вышел, не дожидаясь ответа.
Я смотрела на кольцо. На жемчужину, что когда-то казалась мне символом новой жизни. Теперь она выглядела как слеза.
Если он украл его у отца – его ждёт больше, чем гнев. Его могут вычеркнуть из рода. Лишить имени.
– Он… не расскажет отцу, – прошептала я сама себе. – Он вернул кольцо. Значит ли это, что он изменился?
Я не надела его. Но и не бросила в ящик с просроченными зельями. Просто завернула в чистый лоскут пергамента – и спрятала в карман фартука.
Пусть лежит там. Как напоминание: даже сломленные клятвы – всё равно клятвы. А я больше не верю в обещания, которые не подкреплены поступками.
Когда дверь закрылась, я обернулась к Марте, которая стояла у окна.
– Гляди-ка! А твой еще стоит! Смотрит на аптеку… Вон дождь уже пошел, а он все еще стоит…
Я стиснула зубы, понимая, что не хочу это слышать. Мне и так больно!
– Что ты ему продала?
Старуха усмехнулась, потирая ладони, как муха.