Кристина Юраш – Неверный выбор генерала дракона (страница 6)

“Интересно, сколько здесь? Тысяча лорноров? Или меньше?” — подумала я, а потом зажмурилась, чувствуя, как по щеке катится слеза.

Рука сама потянулась к шее. Пальцы нашли застёжку. Цепочка скользнула вниз, и медальон упал на мою дрожащую ладонь — тяжёлый, тёплый, будто живой.

Закрыв глаза, я сделала глубокий вдох. Воспоминания стали медленно перетекать в медальон.

Я не знала, откуда взялся этот магический дар.

Он проснулся сам, в ту ночь, когда я впервые увидела ненависть в глазах Дитера. Этот дар родился из боли. Из невыносимого чувства обиды.

Если бы мне сказали об этом года четыре назад, я бы рассмеялась и фыркнула. Тоже мне, магия. В том мире, откуда я пришла, магия — это шарлатанки, шоу, объявления в газетах о снятии порчи и приворотах.

А здесь, в этом мире, она реальна. И я всё никак не могу к этому привыкнуть. Хотя, казалось бы, пора. Пора привыкнуть к тому, что болезни лечатся зельями. Что магические вывески сверкают иллюзиями, что даже некоторые платья пропитаны магией настолько, что на них появляются и меняются узоры.

Воспоминания всё перетекали и перетекали. Я чувствовала, как горечь во рту понемногу растворяется. Грани казались не такими острыми, не такими болезненными. Железный обруч на сердце немного разжался, давая мне возможность сделать вдох.

Это не значит, чтобы я забыла всё. Нет. Просто боль немного притупилась.

Медальон щёлкнул. Не снаружи. Внутри. Словно дверь, которую заперли на ключ. Воспоминание о его крике оседало тёмной прожилкой на поверхности, шёпот «убирайся» остывал холодным бликом…

Я прижала его к груди. Впервые за полгода в горле не стоял ком. Только тихое, почти физическое облегчение.

Я не забираю его любовь. Я оставляю за собой право хранить её в тайне.

Через час я уйду. А это останется со мной. Навсегда.

Горечь на языке превращалась в тепло металлического привкуса.

Золото в мешке тянуло плечо, но тяжесть в груди не шла ни в какое сравнение.

Я кивнула слугам — старому повару, который избегал смотреть мне в глаза, горничной, сжавшей в руках стопку полотенец так, будто боялась уронить.

Герцогиня обняла меня, пахнущая лавандой и старой бумагой, а Хальдор лишь положил ладонь на мое предплечье — коротко, по-мужски, без лишних слов.

Их тихие напутствия повисли в воздухе, но я не ответила. Слова застряли в горле, превратившись в комок, который я уже привыкла проглатывать.

Коридор дышал холодом, каким-то особенным, могильным воздухом, который бывает только в домах, где долго болеют.

Мои пальцы скользнули по дверной ручке — холодное серебро обожгло кожу, но я не отдернула ладонь. Мне нужно было почувствовать этот холод. Чтобы запомнить. Чтобы он выжег внутри всё лишнее, всё тёплое и мягкое, что ещё цеплялось за иллюзию «мы».

Мешок с золотом — теперь чужим грузом. Здесь, у порога его спальни, деньги не имели веса. Здесь вес имело только то, что я носила в груди — тяжёлое, колючее, не дающее вдохнуть полной грудью.

Я толкнула дверь. Она не скрипнула.

Глава 12

Слуги смазывали петли тщательно, в этом доме всё было идеально.

В комнате царил полумрак. Тяжёлые бархатные портьеры были задёрнуты, отсекая дневной свет, оставляя лишь тонкие щели, где пыль танцевала в лучах, пробивающихся сквозь ткань.

Воздух стоял густой, пропитанный запахами лечебных трав, воска и того неуловимого аромата, который принадлежал только ему — запах разогретой на солнце стали и сухой полыни.

Он спал.

Я подошла ближе, и половицы под моими старыми ботинками не издали ни звука. Я научилась ходить бесшумно за эти месяцы. Научилась быть тенью, быть воздухом, быть тем, кто не мешает дышать, даже когда сама задыхаешься от любви.

Дитер лежал на спине, откинув одеяло до пояса. Его грудь вздымалась ровно, без тех хрипов, что раньше раздирали мне душу.

Лицо было расслабленным, лишённым боли и презрения. Во сне он выглядел моложе. Беззащитным. Таким, каким я видела его только в своих самых запретных мыслях.

Соблазн накрыл меня волной, горячей и удушающей.

Я могла остаться. Просто лечь рядом. Не касаться. Просто быть. Положить голову на подушку рядом с его рукой. Согреться этим теплом, которое он так яростно отвергал и высмеивал наяву.

Мне представилось, как я закрываю глаза, и его дыхание становится моим дыханием. Как я забываю про золото, про тётю Ирму, про лавку воспоминаний. Как я становлюсь просто женщиной, которая любит мужчину.

Моя рука дрогнула и потянулась к нему.

Пальцы замерли в сантиметре от его плеча. Кожа сияла в полумраке, шрамы казались не уродством. Нет. Они волновали, возбуждали, заставляли мысленно задыхаться от желания.

Мне хотелось провести по ним ногтем. Хотелось почувствовать пульс под кожей. Хотелось, чтобы он проснулся и увидел меня. Не сиделку. Не служанку. Меня.

И в этой тишине, нарушаемой лишь ровным шумом его дыхания, его губы дрогнули.

Едва заметно. Сухие, потрескавшиеся, они шевельнулись, выпуская звук, который был тише шелеста крыльев ночной бабочки.

Я наклонилась ближе, словно утопающая, ловящая последний глоток воздуха. Сердце ёкнуло, надеясь на своё имя. На мольбу. На что угодно, что связало бы нас.

— Элинор...

Это не было стоном боли. Это было имя. Произнесённое с той тихой, бережной нежностью, которой он не дарил мне даже в самые светлые минуты.

В этом звуке была мольба, любовь и тоска. Всё то, что я вымаливала у судьбы полгода. Всё то, что я носила в себе, пряча в медальон.

Мир не рухнул. Он просто замер вокруг нас.

Глава 13

Воздух стал ватным. Звуки исчезли. Остался только этот голос, режущий слух, и холод, который начал расползаться от сердца по венам, замораживая кровь.

Я выпрямилась. Рука, так и не коснувшись его, медленно опустилась вдоль тела. Пальцы онемели.

Вот и всё. Конец иллюзии.

Он не любил меня. Даже в бреду, даже когда разум отключался, оставляя только подсознание, его душа звала другую. Ту, которая не пришла ни разу. Ту, чьё имя было для него клятвой.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то обрывается. Не со звоном, а с глухим щелчком, как ломается сухая ветка под снегом. Моральное истощение, которое я копила месяцами, вдруг превратилось в ледяную глыбу.

Я не хотела плакать. Слёзы были для тех, у кого есть надежда. У меня её больше не было.

Я не хотела быть третьей. Не хотела быть утешительной припиской к его долгу. Не хотела ждать у окна, пока он учится любить ту, которая никогда не видела его слабым.

Контракт истёк не только в бумаге. Он истёк во мне. Шесть месяцев я отдавала ему силы, нервы, остатки души. Я уже отдала ему всё, что могла. Теперь пора забрать себя обратно.

Медальон под платьем стал тяжёлым, будто впитал в себя этот момент, эту боль, это разочарование. Он пульсировал один раз, слабо, и затих.

Я сделала шаг назад. Потом ещё один. Пол больше не казался тёплым. Он был просто деревом. Холодным, мёртвым деревом.

Я поправила край одеяла на его плече. Механически. Как сиделка. Как человек, выполняющий последнюю обязанность перед тем, как исчезнуть из жизни другого. В этом движении не было любви. Только привычка, от которой трудно избавиться за один день.

Развернулась. Пошла к двери. Не оглядываясь. Если бы я оглянулась, я бы осталась. А я не могла остаться.

Коридор встретил меня тем же могильным холодом. Но теперь он казался родным. Там, в комнате, была жизнь, в которой для меня не было места. А здесь, в темноте, была правда.

Я шла к выходу. К городу. К жизни, где не будет его дыхания в темноте.

И с каждым шагом я чувствовала, как умирает та девушка, которая верила, что любовь может победить клятву. Она оставалась там, за закрытой дверью. Вместе с ним. И вместе с Элинор, которой не было рядом.

Экипаж я наняла на площади, до которой пришлось идти пешком.

От экипажа Моравиа я отказалась. Наверное, потому что сейчас отчаянно хотела стереть как можно больше воспоминаний о том, что было. Потому как они причиняли мне невыносимую боль.

Кучер, сутулый старик в заплатанной накидке, хмыкнул, бросив взгляд на мой простой плащ, но не стал задавать лишних вопросов. Он вообще был неразговорчивым. И мне сейчас это нравилось.

Колеса стучали по булыжнику, выбивая неровный ритм, и с каждым поворотом город подступал ближе: узкие улочки, нависающие карнизы, окна, затянутые желтым светом магических ламп.

Воздух здесь был другим — густым от угольной пыли, жареных каштанов и дешёвых духов. Я прижала пальцы к медальону под воротником. Он пульсировал. Не от магии. От моего собственного сердца, которое всё ещё билось в такт дыханию Дитера.

Мой дом ютился между двумя покосившимися лавками, словно зажатый в тиски времени. Потрескавшийся фасад, облупившаяся штукатурка, но крыльцо было выметено, а в горшках у двери всё ещё цвели выносливые бархатцы.