Кристина Выборнова – Принцесса и рыцарь. Жизнь после. Рассказы (страница 9)

- Но в кино важен не только сюжет, но и его подача, и красивые кадры, - грустно заметила я. — И, кстати, музыка. Для кого мы, композиторы фильмов, стараемся?

Колин рассмеялся:

- Надеюсь, не для меня, из меня суперхреновый зритель кино. А музыку ты мне можешь отдельно показать, я послушаю.

Кстати, с музыкой было все гораздо лучше, там мы могли даже сотрудничать. Колин любил петь и, оказывается, часто что-то напевал в обычной жизни, иногда очень громко. Голос у него был, сколько я могла судить, очень даже неплохо поставлен — ну конечно, если он солировал в хоре — при пении скрадывались резкие пронзительные ноты, которые так пугали людей в разговорах. Основной диапазон его распространялся примерно от Си большой октавы до Си первой, что действительно соответствовало баритональному тенору, но фальцетом он мог легко забраться чуть ли не до Ми второй октавы, поэтому, если надо, легко имитировал женские и даже детские голоса. С низами у него было похуже — даже не от отсутствия данных, а потому, что его, видимо, особо не учили петь в этом районе. Пару раз я слышала, что он доставал аж до Соль Большой октавы, но сам он открещивался:

- Ксюш, да это фокус. Через штробас я и ниже могу зайти, но это же не пение, а так, кряхтение на пределе возможностей. Слышно же, что у меня основной диапазон не там, а ближе к первой октаве, там хоть обертона есть, а тут глухо все.

Кстати, музыка — это было как раз то место, где мы не только интуитивно друг друга понимали, но и говорили на одном языке. Колин знал основные термины — тот самый штробас и фальцет, что такое грудной и головной регистры и так далее. Именно поэтому говорить с ним о музыке было не только интересно, но и приятно.

Техника игры на пианино у него была средняя: играть очень уж быстро он не мог из-за того, что тренировки и обращение с тяжелым оружием закрепощали пальцы. С листа он читал медленно и вообще не очень любил играть по нотам, а если и играл, то добавлял что-то свое, если ему казалось, что так лучше звучит. Зато прекрасно умел подбирать любые мотивы — и песенные, и даже какие-то отрывки симфоний, и, виртуозно используя все свои не очень богатые технические возможности, дополняя их прекрасным слухом и чувством ритма, достигал очень похожего на оригинал звучания.

Петь с ним было тоже одно удовольствие: сразу чувствовалась то самое необходимое для хора умение четко держать ноту, что бы ни пел другой человек. Правда, хор же, видимо, привил ему любовь к ровному четкому звуку и органическое отвращение к запаздываниям и всякого рода украшениям и мелизмам.

- Современная певческая манера — это, блин, пытка для ушей, - сварливо сообщал мне он, с раздражением вырубая какую-нибудь популярную певицу. — Пять минут козлиного блеянья слушать было бы приятнее. Слов не слышно, смысл голосом не подчеркивается, только вот это вот взблеиванье и утробные звуки, будто она хреном подавилась. Какая необходимость петь «В горнице моей светло» таким проститутошным голосом? Еще и извивается, вот же капец.

Певица и правда странновато для смысла песни повиливала бедрами и томно закатывала глаза. Я хихикнула, но заметила:

- А я думала, что это только нас, женщин, раздражает, а мужскому полу нормально…

- Пол полу рознь. Женьке нашему покажи, тот, конечно, порадуется. Ему много не надо. У меня от такого поведения вообще рвотный рефлекс. Мы со шлюхами по работе много имеем дело, еще не хватает в жизни их наблюдать.С этим я согласилась, потому что и сама не видела в такой манере ничего красивого...

Так, почти незаметно, с нашего знакомства прошло три месяца. Колин все больше входил в мою жизнь, и, хотя прекратил наседать на меня с предложениями немедленно пожениться при любом удобном случае, конечно, не отказывался от этой мысли, просто занял тактику осады. Мы теперь не расставались почти никогда, живя друг у друга по нескольку дней. «Основным» нашим местом как-то незаметно стала квартира именно Колина — может быть, потому что там просто было больше места. Я натаскала туда своих вещей, накупила безделушек, и квартира постепенно теряла функционально-строгий вид, правда, немного захламлялась. Колин от этого ворчал — он не любил лишнего визуального шума, но безделушки не выкидывал, просто в какой-то момент сказал:

- Ксюш, давай ты со всем своим добром поселишься в маленькой комнате. Она будет полностью твоя, там и наваливай, а в большой комнате все-таки не надо столько мелочевки. Мне трудно расслабиться, если отовсюду что-то сыплется, только уворачивайся.

Я со вздохом признала его правоту и утащила большинство мелочей в «свою» комнату. Кухня благодаря мне тоже перестала быть пустой: в нее переехала часть моей посуды, а в холодильнике теперь всегда водилась нормальная еда. Колин же поучаствовал в обустройстве функционально: купил несколько полезных штук типа миксера и небольшого кухонного комбайна.

На третий же месяц у нас по хозяйству начались небольшие бодания. Оказалось, что Колин страдает периодическим синдромом уборщицы: пару раз в месяц, чаще всего в самое неудобное время — например, в два часа ночи, - на него находило желание срочно вычистить окружающее пространство. Размах у него был королевский: ему требовалось вымыть полы по всей квартире, разобрать полки и шкафы, вытереть всю пыль — в общем, спасибо еще всю мебель не переставить (хотя и такое я видела). Носясь вокруг, как вихрь, он стучал, гремел, плескался, мешал мне отдыхать или спать, да еще неприятно-пронзительным голосом требовал, чтобы и я принимала в этом действе участие и немедленно разобрала Авгиевы конюшни в «своей» комнате. Если я отказывалась, ссылаясь на позднее время или усталость, и предлагала продолжить вместе завтра, он даже мог согласиться, но на следующий день обычно забывал про уборку напрочь и плотно лежал, вбившись в диван, с очередной книгой наперевес. Я же в это время могла хоть убираться, хоть замусорить всю квартиру, хоть лопнуть — он не реагировал никак.

Кстати об «очередной книге»: читал он так много, что даже меня это вгоняло в комплекс неполноценности, не то что некоторых его коллег и знакомых. Мне казалось, что книги были чем-то вроде жвачки, которой он занимал свой деятельный мозг, потому что читал он буквально все без разбору: книги бумажные и электронные, научные и поп-психологические типа «100 советов как стать счастливым», энциклопедии и словари, детские сказки и Достоевского. И более того, иногда он вообще читал все это одновременно, потому что в каждом углу квартиры лежало по книге, и он в них периодически втыкался. Я сразу при знакомстве заметила, что у него широкая эрудиция, но раньше не представляла себе насколько. Он легко и даже иногда сам того не замечая, сажал в лужу людей, которые пытались при нем сверкнуть какими-то познаниями. Однажды он встретил меня у студии, откуда я выходила с артистом, кудрявым парнем младше меня лет на пять, которого мы записывали, и мы дружно пошли в ближайшее кафе, потому что я устала, Колин был с утра на ногах, а артист замерз. Он же (артист), получив свой апельсиновый раф, громким, хорошо поставленным голосом, завел разговор о мелодекламации, потом о том, как сложно творческому человеку среди косной людской толпы и в доказательство процитировал:

- «Но ходить по земле, среди свиста и брани, Исполинские крылья мешают тебе!» - так замечательно сказал о трагедии поэтов и творцов знаменитый Теофиль Готье в своем стихотворении «Лебедь»! Не прибавить ни слова, филигранно!

Колин отпил свой чай (кофе он добровольно, то есть без проблем с давлением, не употреблял), прокашлялся и сказал почти таким же громким и хорошо поставленным голосом:

- Насчет филигранности — это да. А насчет «не прибавить» - не совсем согласен. Я бы прибавил.

- Что, например? — удивился артист.

- Что это стихотворение «Альбатрос», и его написал не Теофиль Готье, а Шарль Бодлер.

Я от неожиданности чуть не утопла в своем какао и тревожно посмотрела на артиста, а потом на Колина. Артист мне был еще надолго нужен по работе, Колин — нужен вообще в жизни, и мне не хотелось, чтобы они поссорились.

К счастью, артист оказался хоть и менее грамотным, чем мой любимый, зато куда более покладистым. Он картинно приложил руку ко лбу, обезоруживающе улыбнулся, повинился «Как я мог так перепутать!» - и даже отвесил комплимент широкой Колиновой эрудиции. Колин кивнул, как мне кажется, немного смутившись. Из-за своей работы он всегда был готов скорее к драке, чем к признанию. Минут через пять артист, расшаркавшись с нами, убежал по делам, а мы остались в кафешке. Я отпила какао и осторожно спросила:

- Этот «Альбатрос» - хорошее стихотворение?

Колин передернул плечами.

- Мне нравится, я его помню почти наизусть. И потом, оно очень известное. Странно, что твой паренек его не знает, он же вроде как раз из подходящей сферы.

- Какой еще «твой паренек»? Слуцкий? — я не выдержала и прыснула: Колинову ревность, которая у него периодически вспыхивала к каждому столбу, очень трудно было воспринимать всерьез. — По твоему, я такая неразборчивая, что мне нравятся любые люди мужского пола? Я же тебе говорила, мы работаем над одним проектом. И нам работать еще минимум две недели, а ты его чуть не прибил своей тяжелой начитанностью.