Кристина Выборнова – Принцесса и рыцарь. Жизнь после. Рассказы (страница 7)

«Если ты еще у студии, не нужно меня встречать. Я не могу сейчас нормально говорить, и у меня нет сил ничего обсуждать. Мне нужно успокоиться», - еще подумав, я добавила, чтобы сразу предупредить предложение меня подвезти, а заодно и не вызвать у него очередную нервную беготню: «До дома я вызову такси».

Сообщение мгновенно прочли: оно засветилось синими галочками. Появилось оповещение, что Колин что-то печатает, и горело так долго, что я даже вспотела от жуткого ожидания, какой сейчас получу огромный опус — я знала, что печатает он очень быстро. Но в конце концов пришло только два слова: «Ладно, Ксюш.» - именно так: с большой буквы, с запятой после обращения и точкой в конце. Колин, конечно, был в смысле сообщений довольно старомодным человеком: не любил сокращений и смайликов, всегда писал очень грамотно, да еще норовил поисправлять ошибки у окружающих, если они ему попадались, но большие буквы не всегда соблюдал, особенно если писал на ходу, не говоря уже о точках. То, что он так все оформил, говорило о том, что он то ли сто раз сообщение переписал, то ли раздумывал буквально над каждым из этих двух слов… Господи, а я-то зачем о нем столько раздумываю! Лучше бы он слова подбирал не в сообщении, а когда сюда ввалился, как бешеный! Я снова ощутила толчок злости в груди, на этой злости закрыла приложение и вызвала такси.

Дома я, приехав, постаралась сразу лечь спать. Сначала хотела немного убраться, но на глаза стали попадаться предметы, уже связанные с Колином — чашка, из которой он обычно пил, перчатки, которые я ему подарила, чтобы меньше простужался, и которые он все время забывал носить, мой портрет, который он нарисовал ручкой на листочке, как фоторобот… Получилось, кстати, похоже, правда, не сказать, чтобы очень красиво: Колин был не из тех художников, что приукрашивают модель, он скорее стремился к тому, чтобы точно передать характерные черты любым способом. Но все равно портрет мне нравился — приятно было посмотреть на себя его глазами. То есть нравился до этого. Сейчас все, связанное с ним, вызывало внутри какую-то мутную волну, так что я предпочла вырубить свет и лечь, надеясь, что утро вечера мудренее.

Удивительно, но как только я легла, на меня впервые за очень долгое время навалилось ощущение одиночества. Оказывается, я так к Колину привыкла за эти два с небольшим месяца! Когда мы ночевали в разных квартирах, то обязательно созванивались, чаще всего как раз на ночь. А кроме того, Колин неожиданно оказался из тех людей, кто любит потоком слать мемы, смешные или интересные видео и даже просто фото с собственного телефона. Первое время меня это смущало и немного ошарашивало, разрушая его образ «супермена», но потом мне пришлось смириться, что человек, приславший сто видео про кошек и собак, а также про то, как неизвестный китаец в китайской деревне готовит свою китайскую еду, и грозный «следователь по особо опасным преступлениям, майор Розанов К. А.» - это одно и то же лицо.

Сейчас мне, как ни странно, не хватало этой его «мусорной» активности, причем настолько, что я чуть сама не послала ему какой-то идиотской смайлик, но вовремя отдернула руку от экрана. Зеленый кружочек в мессенджере показывал, что Колин тоже онлайн, поэтому лучше не будить лихо, чтоб это не вылилось в еще большую ругань.

Я нажала на его иконку пользователя и мрачно полистала туда-сюда фотографии. Своих фото Колин обычно никуда не ставил из-за секретности — либо ставил такие размытые, где реально нельзя было отличить лицо от затылка. Так что и здесь на фото красовалась его любимая мыльница, потом - Тобиков нос, а третья… Это же была я! Точнее, не вся я, а тоже какая-то близко снятая деталь — типа волосы с куском уха. Была ли эта фотка у него всегда или он ее только что поставил? Если да, то зачем? Я не нашла ответа, но все же сумела заснуть, так и держа телефон с фото, будто Колин, как раньше, пожелал мне спокойной ночи.

На следующий день мне было так же нехорошо или даже хуже, потому что за окном лил мерзейший ноябрьский дождь, а из работы осталась только пара несрочных заказов. Уже с утра, едва я открыла глаза, меня атаковал собственный предательский мозг. Сначала он подкидывал мне все наши самые хорошие моменты, а потом, когда я тянулась к телефону, чтобы мы с Колином прекратили мучиться, напоминал, что мучаемся мы не по настоящим серьезным причинам, и исключительно из-за Колинового хамства и из-за того, что он вообще не выбирает выражения, когда нервничает, а потом пребывает в уверенности, что его, такого отходчивого, надо сразу же простить. После этого я начинала страшно злиться, будто лично Колин вынуждал меня страдать… Хотя да, именно вынуждал. Сначала приучает к трепетному отношению и к мысли, что мы друг другу чуть ли не судьбой предназначены, а потом, стоит мне почувствовать себя по-настоящему ценной и важной, выдает такую вот гадость. И «страдает», навязчиво выпрашивая прощение, как назойливая кошка пытается добиться куска со стола непрерывным мяуканьем…

Ругательные эпитеты у меня наконец истощились. Я попыталась поработать, но работа шла через пень-колоду, попыталась поесть — не было аппетита. Конечно, он уже сто раз отошел и, если я ему напишу, с радостью со мной помирится. Но в том-то была и беда, что чем сильнее я страдала, тем сильнее злилась на Колина за эти страдания и тем меньше хотела мириться. Выход из этого замкнутого круга был не виден. Удивительно, что сам-то он до сих пор не написывает, как обычно, — неужели мне удалось вчера ему донести, что меня реально трогать не надо? Или… его величество обиделось на меня само? Если да, то это ни в какие ворота не лезет! Я уж точно писать ему не буду! А если у него что-то опять со здоровьем? Простыл вчера и словил приступ астмы? Или, не дай бог, упал в обморок? А я не знаю об этом, сижу тут и обижаюсь!

Я снова схватила телефон, но опять сумела его отложить, потому что в голову постучалась трезвая мысль, что Колин до меня прекрасно справлялся со своими обмороками и болезнями. И вероятность, что его скрутит до смерти прямо сегодня, равна практически нулю. И все равно теперь, кроме обиды и злости, я испытывала постоянное беспокойство. В мессенджер я все-таки зашла несколько раз. Колин был то онлайн, то офлайн, и от этого мне чуть полегчало: это значило, что он ходит по своим рабочим делам — ведь расследование-то его никто не отменял. А в иконку пользователя добавилось еще одно фото: клавиш пианино. Значит, жив, слава богу… Зараза, наделал такого, из-за чего ему теперь нельзя позвонить, не чувствуя себя слюнтяйкой, которая готова все простить, лишь бы не остаться одной! А я привыкла каждый день слышать его голос: высокий, но с низким обертоном, иногда слишком громкий и резкий — большинство людей от него вздрагивало и морщилось, а мне искренне нравилось. Нет, все, надо отвлечься. Надо поесть, даже если не хочется. Я уже давно не подросток, чтоб страдать по парням, дела тоже должны идти.

Я усилием воли заставила себя выбрать из холодильника самое простое — сосиски, поставила их вариться и, взяв огурец, принялась строгать салат, рассеянно поглядывая на телефон.

- Ай, черт! — вырвалось у меня. Указательный палец возле ногтя быстро заплывал кровью, тупая боль разливалась вместе с ней. Я подскочила к раковине и сунула палец под холодную воду, пристально вглядываясь в рану. Не дай бог, сильная, и мне понадобится помощь того же Колина! Это будет выглядеть как кретинский предлог с ним пообщаться!

Нет, слава богу, порез был не сильный, хотя и очень обидный. Слезы вдруг подступили плотным горячим комом, забившим нос и глаза. Зажав кулак, чтобы не закапать постельное белье кровью, я повалилась на кровать и зарыдала, задыхаясь.

Нежно брякнул телефон. Пришло сообщение от Колина! Мазнув по экрану пальцем, я испачкала его кровью, отчего перестала видеть присланный текст — а текста на этот раз было много, действительно целая простыня! Со всеми запятыми, выделяющими причастные и деепричастные обороты, с большими буквами и прочей своей несовременной грамотностью Колин писал мне следующее:

«Ксюш, если честно, я толком не знаю, что сказать, чтобы ты меня простила, но и так долго молчать не могу. Если не захочешь, просто не отвечай на сообщение, а если не очень сильно злишься, лайкни, чтобы я видел, что ты нормально себя чувствуешь. Ты права, звучало это все отвратно, а сказать я хотел вообще не это. Сейчас тебе покажется, что я ударяюсь в оправдания, но я не знаю, как по-другому объяснить, что на меня нашло. Так вот, если пчелы везде видят мед, а мухи — говно, то наш брат, работник ментуры, видит сплошной криминал. Я не знаю, можно ли вообще достоверно передать, как я воспринимаю все, что вокруг, но вот тебе пример».

«Про свою улицу ты знаешь, что она называется Дальняя и на ней есть почта и «Пятерочка». А во дворе ты видишь старушек, детишек и какую-то молодежь. Так вот, у меня при названии «улица Дальняя» всплывает прежде всего громкое дело, когда в седьмом доме мужик напился и выкинул всю семью из окна, а мы со скорой потом все это отскребали. Про старушек и детишек во дворе ничего не скажу, а вот молодежь обсуждает наркоту и периодически дружно ищет закладки. А еще через дом от тебя живет мелкий криминальный авторитет, и к нему регулярно захаживают дружеские бандиты. Это вроде бы для меня привычно и не пугает, но и из головы не выкинешь. И получается, что средний гражданин, если не может дозвониться, представляет разряженный телефон или то, что человек заснул. Ну и в совсем плохом случае, что человеку стало плохо. А я начинаю даже не представлять, а вспоминать то, что я уже видел, и то, что уже случилось с женщинами, когда они куда-то пошли в одиночку, никому не сказав. Да, и среди бела дня тоже. И в твоем районе. Пересказывать не буду, там реально жесть. Это вроде мое профессиональное, и обычно я не очень вдумываюсь. Но только до тех пор, пока оно не начинает касаться кого-то из близких: мамы, сестры, тебя… Тут я догадываюсь, что ты бы спросила: «А на маму и сестру ты тоже орал?» И на них орал, да. Было пипец как страшно».