Кристина Выборнова – Принцесса и рыцарь. Жизнь после. Рассказы (страница 25)

Иван Иваныча мы потом не раз навещали в больнице, я привлекал даже своих знакомых врачей, уж больно хорошо мужик стоял одной ногой в могиле. Через месяц он вроде немного пришел в себя, но об активной жизни до сих пор речи не было, семья занималась его реабилитацией, а деньги на нее подкидывал в том числе и я — и тихо радовался, что в данном случае Господь взял с меня именно деньгами…

Поскольку расстаться с Ксюшей из-за работы (и вообще чего бы то ни было) я не мог, пришлось приспосабливаться, и ко второму месяцу это вроде бы получилось. Работал я все-таки немного хуже, но уже не настолько, внимательность в целом вернулась. Зато опять провалилось, где не ждали: начались проблемы с сексом. Точнее, не с ним самим, там-то у нас было все в порядке, а его желанием. Я вдруг обнаружил, что секс мне, оказывается, сильно нужен, и, если его нет, например, неделю, я начинаю раздражаться на ровном месте, говорить гадости и вообще звереть. Это открытие меня просто ошарашило, потому что такого не бывало даже в молодости, когда гормоны из ушей прут, и уж тем более я не ожидал это получить в сорок два года. Раньше мне даже особенно давить в себе желания не приходилось: внимание сразу автоматически переключалось на работу или еще какую-то активную деятельность. Сейчас же работа не помогала, а бесила еще больше — и вообще не помогало ничего, кроме самого секса, причем именно с Ксюшей, а не тихо в углу с самим собой. Впрочем, мастурбация меня и раньше-то не вдохновляла, а сейчас — и подавно. Нужен был, понимаете ли, живой объект. И все бы ничего, только этот объект иногда болел, был сильно занят на работе или просто был не в том настроении. И раздраженный я этого настроения уж точно улучшить не мог — только еще сильнее испортить. Поэтому я предпочитал в такие периоды держаться от Ксюши подальше, иногда даже на другой квартире, и дожидаться, пока секс снова станет ей интересен.

Как-то период без секса у нас затянулся дней на десять по куче объективных причин и неприятных совпадений. Ксюша болела, работала, ездила в гости к подруге в Ленинград, он же Петербург, а потом приехала ко мне жутко уставшая после поезда и плюхнулась рядом на кровать — очень близкая и теплая, но совсем недоступная. Некоторое время я молча лежал с закрытыми глазами — заснуть было без шансов, раздражение так и кипело, - после чего отодвинулся на другой край кровати. Но сделал это, кажется, слишком резко и шумно — Ксюша проснулась, потянулась ко мне и обняла, прижавшись всем телом.

Меня от ощущений на секунду просто выключило, а потом сознание начало мигать, как неисправный телевизор, так что я сам перестал понимать, делаю ли я что-нибудь, а если да, то насколько это плохо.

Ксюша не вырывалась, хотя, в очередной раз включившись, я обнаружил, что держу ее мертвой хваткой и еле дышу. Ткнувшись носом мне в шею, она прошептала:

- Ты что? Так соскучился? Сразу бы сказал…

Я не стал уточнять, так я соскучился или не так — к сожалению, если тебя угораздило родиться мужского пола, а девушка прижимается вплотную, шанса убедить ее в том, что мне ничего не надо, изначально нет. Поэтому собрал в кучку остатки мозгов и сказал про другое:

- Ксюш, да чего говорить, если ты только с дороги и видно, что устала. Не заставлять же.

- Устала, - призналась она, слегка зевая и снова утыкаясь мне в шею, от чего по мне судорожно пробежала толпа мурашек. — Ну и что. Даже если я сама не могу сейчас, у меня же есть… руки. Ну или еще как-то. Почему ты никогда ничего не говоришь, будто это что-то стыдное?

- Не стыдное. Не поэтому. Если ты устала, то это все способы исключает… Хоть руки, хоть ноги.

- Ох, милый, какой же ты замороченный, - прошептала она с нежностью, от которой мое и так-то колотящееся сердце забилось еще быстрее. А потом вдруг потянула с себя ночную рубашку. С этого момента контроль у меня отрубило почти полностью — я даже не всегда мог следить, не больно ли ей, да еще и сто процентов слишком наваливался на нее всей тяжестью. Но сознание все же продолжало кое-как «мигать», и периода этих миганий должно было хватить, чтобы заметить, что Ксюша начала вырываться или активно протестовать.

Она не вырывалась, даже вроде наоборот, прижималась еще крепче. Под конец мы лежали уже тихо, с трудом отдышивались и шептали друг другу что-то нежное, сами не понимая и почти не слыша слов. Их, слов, явно не хватало. Слабенькое «Я тебя люблю» даже на одну сотую не выражало того, что я к ней чувствовал, но лучше ничего не было, и я просто несколько раз повторял это, пока не понял, что она заснула.

И вот на таком фоне и после таких ночей, когда нам обоим вроде было все ясно и понятно, она все равно раздумывала, стоит ли ей ввязываться в брак со мной. Я часто слышал от наших девиц-коллег, что у большинства мужиков секс — это даже не повод для знакомства, не говоря уж про любовь. Так вот, по таким критериям мягкая и деликатная Ксюша была типичным мужиком, а я, в обычной жизни нахрапистый вахлак, здесь вел себя скорее по женскому типу: влип в отношения с ушами и позволял бесконечно кормить себя завтраками, оправдывая предмет своих чувств вполне типичным «Ну ей просто нужно время, я ей докажу, что я ее достоин». Но как докажешь, если не собой притворяться нельзя, а собой быть стрёмно и невыгодно?

Плохо еще было то, что, несмотря на все любови, Ксюшу я не всегда вполне понимал. Очень многие ее действия и слова выглядели для меня совершенно инопланетянскими, хотя это не делало их менее прекрасными — даже наоборот, во многом я испытывал уважение и восхищение именно там, где было больше всего непонимания.

Если мой способ взаимодействия с людьми довольно четко делился надвое: «Этот будет своим» и «А этого — по мордасам», то у Ксюшки было много оттенков и полутонов. Она одинаково мягко и деликатно разговаривала со мной, со своей не особо приятной тетушкой и с тупыми агрессивными заказчиками песен, которые писали ей так, будто она продалась им в рабство. И со всеми ей в целом удавалось достичь взаимопонимания. Взгляд на экзистенциальные вопросы типа жизни-смерти у нее был похож на мой, но за вычетом истеричности, ближе к тому самому спокойному принятию, о котором так любят говорить психологи всех мастей. Вот за это я ее и уважал, хотя до конца не мог понять, откуда она берет такую бездну терпения.

Конечно, была у ее мягкости и оборотная сторона: многие люди сразу пытались на ней проехаться или, как их руководитель волонтерской группы, ДядяТоля, поиграть в мамкиного доминатора. Недаром ее прозвали Принцессой — по типажу она и правда была похожа на популярный сказочный архетип принцессы-в-беде: светлые волосы, невысокий рост, мягкие, «круглые» черты почти детского лица… Кажется, именно такой девушке в романах, которые почитывала наша секретарша Карина, полагался грубый мерзкий мужик, который «резко прижал ее к стене и прорычал сквозь сжатые зубы: «Ты принадлежишь мне навсегда!» - ну или как его там, я неточно подглядел цитату.

И если издали я очень даже канал под подобный мужицкий типаж, то при ближайшем рассмотрении, конечно, еще неизвестно, кто из нас с Ксюшей был более принцессой. По крайней мере заплакать мне было не труднее, чем ей, да и испугаться чего-нибудь тоже. Просто я по долгу службы хорошо умел это скрывать, а мой пол, вид и умение, если надо, громко и страшно орать довершали впечатление. Эти-то умения я и использовал, если кто-то начинал сильно прессовать Ксюшу при мне, а она из мягкости сваливалась в беспомощность. Особенно часто это происходило при общении с родственниками, которых она неадекватно ценила, видимо, из-за смерти родителей.

Как-то ей повадилась по сто пятьдесят раз на дню названивать бабушка: не родная, а двоюродная или даже троюродная. До того бабуля интересовалась моей любимой примерно раз в никогда, а нынешний всплеск родственных чувств объяснялся просто: дочь ее вышла замуж и уехала за границу, денег не высылала и не горела желанием общаться, а бабке, конечно, хотелось и помощи, и разговоров, и особенно денег. Обозрев доступных родственников, она показала себя неплохим стратегом, выбрав мягкую Ксюшу, у которой был пунктик на месте помощи родне.

В общем, уже через неделю Ксюша ездила к бабке на другой конец Москвы с какими-то продуктами и лекарствами, выслушивала ее унылую болтовню по телефону часами, зевая и косясь на недоделанную работу, но боясь обидеть старушку прерыванием разговора, и переводила ей деньги. Тут уж я, как ни старался лишний раз не лезть в Ксюшины отношения с родней, не выдержал и, насколько мог, мягко попытался прояснить для нее, что бабкины мотивы далеки от любви примерно как Земля от пояса Койпера. От этих моих «мягких» объяснений Ксюша расстроилась, расплакалась и некоторое мучительное время со мной почти не разговаривала. Поскольку ничего более обтекаемого я выдать ей не мог, то сделал вид, что замял этот вопрос, а сам попросту позвонил бабке с работы, подглядев ее номер, и прямо сказал:

- Слушайте, Мария Семеновна, отвяжитесь от моей невесты. Она вам не служанка. Пару раз в неделю созвониться и пару раз в месяц помочь с лекарствами — это я могу понять. Но наглеть-то не надо.

Поскольку говорил я относительно вежливо и негромко, бабка на другом конце провода, видимо, решила, что имеет дело с лохом. Эпитеты, которые из нее посыпались в мой адрес, заставили бы покраснеть большинство урок, которые сиживали в нашем обезьяннике. Закончив характеристику меня, она принялась за Ксюшку, и вот тут-то я ее прервал: