Кристина Выборнова – Принцесса и рыцарь. Жизнь после. Рассказы (страница 27)

К тому времени, как во время операции на химическом заводе я попал под нервно-паралитический газ, свадебный вопрос зудел у меня в голове почти постоянно, как и вопросы, что с этим делать. Я подозревал, что дело еще и в моей слишком опасной работе: Ксюшка в начале отношений прямо мне говорила, что боится не выдержать постоянных нервов, когда я буду уходить на задания. Поэтому те самые задания я от нее поначалу скрывал, чтоб не беспокоить, но потом она узнала и обиделась, что я ей вру. Я попал в какую-то патовую ситуацию: вранье усугубляет недоверие, которое портит отношения, а честность усугубляет нервы, от которых вообще все идет по звезде. Ксюшка дергалась, пыталась ходить к психологу со мной и без меня, потом побывала у нас в отделении, поболтала с моими ребятам и вроде как немного успокоилась, но все-таки я подозревал, что основной затык со свадьбой именно в этом. Действительно, редкий человек хотел бы выйти замуж, имея нефиговую вероятность овдоветь.

Не знаю, глюкнул ли я из-за этих постоянных размышлений или просто в этот день все так неудачно сложилось, но факт был в том, что, когда я загнал одного из нужных нам бандитов на верхний ярус в большущем цеху, бандит направил струю из какого-то баллона, каких там был миллион и один, прямо мне в физиономию, а сам был таков. Это был явно какой-то газ, и он благополучно прошел через респиратор.

Что дело мое крайне хреновое, я понял почти сразу: дышать стало невозможно, тело тоже отрубилось мгновенно. Я просто брякнулся на спину и так лежал - пока что в сознании, спасибо фридайверской практике, у меня еще сохранялся воздух в легких плюс я умел гасить панику и замедлять сердцебиение усилием воли. Но рядом никого не было, коллеги не знали толком, где я, и передо мной замаячили шансы глупо и бесславно сдохнуть на практически ровном месте. Это, как обычно, вызвало не страх, а приступ злости, в котором я сумел собраться и услышать внизу знакомые голоса. Там был Женька! И мне надо было подать ему знак. Интересно только, как это сделать, если ты дышать не можешь, не то, что двинуться??

Но дышать я не мог, а соображать еще соображал и помнил, что где-то на краю железного настила, как раз недалеко от моих ног, должна стоять здоровенная банка с какой-то жидкостью цвета тормозухи. Если столкнуть ее вниз, шума будет достаточно, чтобы Женек услышал.

В глазах темнело от недостатка воздуха, и я понял, что надо телиться быстрее, а то и этого шанса не будет. Любые движения казались невозможными, но я хорошо знал разницу между «кажется» и «на самом деле», поэтому просто тупо и упорно начал пытаться пошевелить правой ногой, которая упиралась во что-то, по ощущениям похожее на пресловутую банку. Ни ступня, ни икроножная мышца не действовали, зато почему-то частично работало бедро. И так, напрягая его, мне удалось на последнем издыхании резко вывернуть ногу наружу и сымитировать вялый пинок. Гладкая поверхность банки пропала из-под подошвы, я услышал стук, а потом — громкий звон внизу и матерный возглас Женька, который показал, что мой знак точно заметили.

По железной лестнице загрохотали знакомые шаги, подо мной затряслось железное полотно. И вот теперь-то, когда почти отрубилось сознание, но появился шанс получить помощь, я вдруг вспомнил Ксюшу и со всей силой прочувствовал, насколько плохо и страшно ей будет, когда она не получит от меня вестей, а потом узнает… что? Что я совсем сдох? Или что лежу при смерти?

Надо мной мутной фигурой завис Женька, и я, уже плохо соображая от гипоксии, попытался потратить отсутствующий воздух на просьбу успокоить Ксюшу, пока я буду валяться в отключке, но у меня, конечно, ничего не вышло. Зато Женек из-за моего странного хрипа быстро понял, что я в сознании, но не могу дышать самостоятельно, крикнул вниз: «Давайте быстро скорую!» и с силой нажал мне на грудь, а потом отпустил, позволив легким пассивно закачать в себя воздух. Это не очень помогло, но все же оттащило меня от края могилы, и дальше я уже помнил все обрывками. То проявлялся Женек, с ругательствами зажимающий мне нос и припадающий ко мне в чем-то, что со стороны выглядело как поцелуй, но на деле было искусственным дыханием рот-в-рот. То возникали врачи, которые с кряхтением затаскивали меня на носилки и прикрепляли ко мне мешок Амбу. То я видел потолок машины скорой, проводочки капельницы… А потом услышал команду «интубируем» и понял, что сейчас меня отключат: никакой дурак не будет совать огромную трубу в дыхательное горло человеку, который находится даже в малом в сознании. И точно: что-то прошло по капельнице, и меня утащило в царство Морфея.

В этом самом царстве было не особо уютно. Сны под препаратами обычно бывают яркие и придурковатые, будто сошли с плаката о вреде наркотиков. Какие-то огромные размытые пространства, пейзажи кислотного цвета, закручивающиеся спиралью многоэтажки, падающие лифты, люди, превращающиеся в собак, апельсины и шахматы, - все это я видел вперемешку, углом сознания понимая, что сплю, и сплю как-то неестественно долго, но проснуться и выйти из бредового мира не получалось. Иногда только ко мне врывались куски реальности: чьи-то медицинские слова, неприятные ощущения то ли в груди, то ли в горле — но почти сразу пропадали.

А потом среди цветастого бреда я вдруг увидел Ксюшу. Выглядела она почему-то беленькой кошкой, и все-таки была более реальной, чем все вокруг. Эта кошка уселась мне на руку, и ее коготки сменились человеческими пальцами. Не знаю как, но я понял, что она пришла ко мне и хочет, чтобы я вместе с ней вылез в реальность. Я попытался дернуться, но кошка-Ксюшка исчезла, а бред вокруг усугубился и превратился в мешанину. Но теперь, сидя среди нее, я настороженно ждал нового сигнала «снаружи».

И сигнал появился, да еще какой. Я постепенно начал различать слова. Мне кто-то что-то говорил, знакомые голоса: Ксюши, сестры, Женьки. Их самих я не видел либо видел в форме странных чудищ, но понимал, что они где-то рядом, над поверхностью бреда.

А потом прозвучало слово «замуж», четко произнесенное Ксюшиным голосом. И, видимо, это был такой триггер, что мои мозги мгновенно мобилизовались и почти выбросили меня из медикаментозного сна. Теперь я был как будто в полудреме — не ощущал своего тела, не мог двигаться или открыть глаза, но четко слышал Ксюшин шепот: «Ты вообще лучший мужчина, которого я встречала. Я тебя люблю. Выйду я за тебя замуж, только приходи в себя...»

Это было так хорошо, что даже во сне показалось сном. Она меня и правда любит. Мы и правда не расстанемся. Можно хоть ненадолго перестать дергаться и бояться…

Видимо, эти мысли меня расслабили, потому что опять начались наркозные сны один дурее другого. И все-таки Ксюшины слова не забылись: они светились у меня в сознании, пока я бродил по закрученным лестницам и здоровался с недовольными красными шкафами с тонкими лапками…

Когда меня привели в сознание, да еще и не сняв ИВЛ, это показалось мне продолжением сна, только перешедшего в кошмар. Было физически очень хреново: дикая слабость, озноб, боль в горле и груди, паника от того, что в меня всунута огромная трубка, - а изображение плыло, и я никак не мог понять, где я и кто еще со мной рядом. Потом увидел всех: и сестру, и Женьку, и Ксюшу, и меня немного попустило. Моей паники и жуткого дискомфорта они, наверное, особо и не заметили, хотя они у меня так или иначе сохранялись все время, пока я был на ИВЛ со включенным сознанием.

И все равно намного сильнее, чем проклятая трубка, меня доставал вопрос: Ксюша действительно сказала, что выйдет за меня замуж, или я просто это придумал во сне, чтобы успокоить себя, как часто бывает? Спрашивать это через телефон, который мне дали, я почему-то не решался — думал подождать, когда смогу сам нормально дышать и говорить и выпишусь из больницы.

Но ждать в таких вещах я не умел никогда. И поэтому, несмотря на все зароки, выпалил замучивший вопрос в максимально неадекватной форме, будто на следственном эксперименте, как только из меня вынули трубку. Ну и получил по заслугам: Ксюша признала, что все это говорила, но послала меня матом, запустила трубкой от ИВЛ и повернулась, чтобы уйти - явно навсегда. Я дернулся за ней прежде, чем сумел сообразить, что делаю, и успел почувствовать ее теплое тело в своих объятиях и кое-как попросить прощения, прежде чем у меня упало в ноль давление и конечности, слежавшиеся за неделю неподвижности, напрочь перестали держать. Но даже находясь почти в обмороке, я четко понимал, что уж теперь-то точно все испортил.

То, что Ксюша не пришла ни на следующий день, ни потом, меня не удивило: а чего еще можно было ожидать, что меня будут терпеть бесконечно? Это было так логично, что не вызвало бурных эмоций, только тупую моральную боль и такую же тупую, вялую неприязнь к самому себе. Со мной что-то делали: кололи лекарства, переводили из реанимации в палату, в палате со мной говорили — а мне все это время просто хотелось выйти из собственного тела и захлопнуть дверь. Тогда-то я начал курить, стреляя сигареты у мужиков из палаты, - не чтобы специально себе навредить, а чтобы чем-то, хотя бы дымом, заполнить пустотищу, которая разверзлась внутри. Чисто механически я строил планы, что буду делать по работе, когда меня выпустят — и получалось, что даже с большим желанием самовыпилиться, сразу этого было сделать нельзя, оставалась куча бумажек и обязанностей, а также людей, ждущих от меня помощи. Но сил, чтобы собраться, выйти в мир и начать разгребать это все и отдавать нужные долги, не было абсолютно.