Кристина Выборнова – Принцесса и рыцарь. Жизнь после. Рассказы (страница 26)

- Так, бабка, хорош гнать. Чтоб ты знала, я работаю в полиции, у меня связей до черта. Так что если будешь к нам еще вязаться, я тебе устрою веселую жизнь. Скажу, что ты наркоту прячешь, приедет наряд и всю твою квартиру вверх дном перевернет, а ты будешь сидеть объяснения следакам писать, пока не сдохнешь. Поняла меня? Раз в неделю звони! И не больше.

На этом я не мягко, не мило и не вежливо, а все наоборот брякнул трубкой о рычаг, надеясь, что бабке этот бряк прострелил через оба ее старых уха и по дороге задел мозг.

И не прогадал: бабка оказалась реально сообразительной, потому что с этих пор беспокоила Ксюшу исключительно по делу раз в пару недель, и при этом всегда передавала привет мне. Я неизменно улыбался и отвечал: «Ей тоже привет».

К сожалению, бабка была не единственной, кто проезжался на Ксюшиной мягкости и желании понять и оправдать каждого дебила. Не на всех я мог без последствий налаять, да и претила мне все-таки эта роль вечного вышибалы, поэтому пытался научить саму Ксюшу давать отпор. Она это вроде бы и умела, но как-то спорадически, если ее совсем загоняли в угол, а до того долго портила себе и мне нервы терпением и смирением. Разговоры наши об этом часто заканчивались тем, что она начинала еще сильнее прибедняться, называть себя глупой, слабой, неспособной, несчастной и так далее, а это меня бесило сполоборота даже в самых любимых людях, потому что человек будто заранее отказывался от любой ответственности за свою жизнь и передавал ее неизвестно кому.

- Колин, ну я никогда не умела жестко разговаривать, я боюсь, что он обидится и ничего не заплатит… Или накричит на меня, - как-то сказала она об очередном заказчике, который заставлял ее бесплатно вносить кучу правок в аранжировку, а я сказал, что это не дело. Вид у нее был жалостливый и замученный: большие влажные глаза, растрепанные локоны, розовый халатик — и меня, конечно, это раздражило, несмотря ни на какую любовь, так что я выпалил без обиняков:

- Чего, опять мы не местные, голодаем и скитаемся? За каким чертом ты тогда работаешь с людьми, если не хочешь учиться с ними нормально договариваться? Ты мазохистка, что ли? Или думаешь, если сто раз сказать, что боишься, на сто первый прилетит волшебник и все сделает за тебя?

Большие глаза от обиды заблестели еще сильнее.

- Так нечестно! — сказала она с жалобной сердитостью. — У тебя свои страхи тоже есть, и я над ними не издеваюсь, а ты вечно!

- Я вечно что? Что я вообще могу тут сделать? Я уже предлагал поговорить с этим мужиком, но ты сама отказалась.

- Да, потому что ты говоришь слишком резко, а мне нужно сохранить рабочие отношения. Я не могу разбрасываться людьми, даже если они неидеально себя ведут. Иначе мне придется расстаться со всеми, включая тебя!

Эти слова, тоже, скорее всего, произнесенные в запале, немедленно включили во мне тревожную сирену, и я принялся вспоминать те многочисленные моменты, когда и правда вел себя сомнительно — включая даже нынешний разговор. Вот тоже развоевался на ровном месте, кретин. Но нет худа без добра — раздражение ушло, и я увидел перед собой вместо глазастого воплощения беспомощности нормальную грустную Ксюшу. И сказал ей нормальным тоном:

- Слушай, почему бы тебе не написать ему просто прямо, без скандалов, что дальнейшие правки ты будешь делать за такую-то доплату, потому что лимит закончился? Чего в этом такого?

- Как ты сказал? — оживилась она. — Давай запишу.

Нашу совместную версию ответа заказчик сожрал и перестал выеживаться, так что все закончилось в целом хорошо. Но наверняка Ксюша на меня затаила очередную обиду.

Вот в этом мы с ней, кстати, совсем не совпадали: я был отходчивым настолько, что через пять минут мог вообще забыть о причине конфликта, а она долго помнила каждое слово и интонацию, да еще и копила их на каком-то невидимом счету. И если там происходило переполнение, а я ляпал что-то особенно смачное, Ксюша начинала делать жутко пугающие меня вещи: закрываться в ванной и там плакать под шум воды, уходить на долгие прогулки, не читая сообщения, или, самое худшее, уезжать к себе и просить ее не беспокоить, пока она сама не напишет. Время в ожидании этого «напишет» превращалось для меня в мучительно растянутый кошмар, похожий по ощущениям на те, что мне иногда снились. В них обязательно кто-то умирал: Женька, Оксанка, мама, Ксюша — а я опаздывал и ничего не мог сделать. Это вызывало у меня такую истерику, что она переходила из сна в явь, и меня несколько раз будила испуганная Ксюша с вопросом, почему я плачу (а у меня не было сил что-то отвечать). Кошмар же в реальности заключался в том, что я каждый раз был уверен: она все-таки решила со мной расстаться. Я прекрасно понимал, что причин у нее для этого предостаточно, и я сам себе злобный Буратино, не умеющий по-человечески строить отношения, но понимание не уменьшало паники и почти физической боли, которая разливалась где-то в груди от этого ожидания. Так что в подобные дни я работал одной миллиардной долей мозга, а развлекался в основном тем, что писал Ксюше сообщения размером с простынь, а потом, не посылая, стирал их. На какой-то раз она с обычной своей мягкостью предложила даже в такие дни обмениваться пожеланиями спокойной ночи или доброго утра, потому что, дескать, не хочет, чтобы я слишком переживал, хоть и злится. Теперь стало чуть легче: я ждал утра и ночи, как манны небесной, чтобы послать ей какой-нибудь вшивый смайлик и увидеть на нем лайк. А потом, через безбожный для меня срок — три и больше дней — Ксюша приходила в себя и была согласна меня увидеть и поговорить. И каждый раз на такую встречу я ехал с истерично-праздничным ощущением человека, которому вдруг отменили казнь через повешение. Не грузить Ксюшу вавилонами этих своих страданий мне стоило больших усилий — очень хотелось рассказать, что со мной было все эти дни — но совесть подсказывала, что я сам во всем виноват: не обидел бы ее, она бы не ушла, поэтому нечего гундеть. Так что вместо этого я пытался хоть как-то учитывать свои ошибки и, если не исправляться по сути, то хотя бы не повторять одну и ту же гадость дважды.

К третьему месяцу зверские ссоры с перерывом в общении вроде стали пореже, теперь Ксюша только уходила в ванную или на улицу на пару часов, а потом была хоть и надутая, но рядом. И все равно из ее окружения я торчал как ржавый гвоздь посреди бальной залы. Как-то она затащила меня на встречу с ее однокурсниками, а я был после сложного рабочего дня с кучей беготни и допросов, и маны, чтобы соорудить образ нормального человека средней вежливости, у меня почти не осталось. Чтобы не ляпнуть чего-то совсем неадекватного, я пытался держаться официального рабочего тона, но не учел, что «рабочий тон» следователя из отдела особо тяжких преступлений для среднего человека выглядит пугающе. Заговаривать со мной после нескольких моих реплик перестали вовсе, чему я был бы рад, если бы не боялся, что Ксюша обидится или разочаруется во мне. Она действительно вздыхала и поглядывала удивленно, но почему-то ничего мне не сказала в этот день — может, решила, что я совсем безнадежен. В гости к ее тетке и дяде я попал с бОльшим запасом сил и мог держаться приветливо, а потом начал слушать потрясающе-ненормальную гостью и целиком погрузился в ее идиотский мир и кривую логику, как в какую-то гениальную кинокартину. Но это тоже не понравилось ни самой Ксюше, ни ее тетке: от сумасшедшей бабы меня оторвали и велели не выскакивать. В других случаях я бы точно разозлился и послал их всех — чай, мне не пять лет, чтобы меня все время строили и одергивали. Со всеми своими прошлыми бабами я вел себя по принципу «не нравится — не ешь» и мог даже спокойно разорвать отношения, если меня доставали нытьем и придирками, что я не так стою и не туда дышу. Но Ксюшка не придиралась, а искренне расстраивалась, и на этом фоне я все яснее видел, что действительно стою и дышу не так, а чего с этим делать — непонятно, ведь о том, чтобы послать ее, я не думал даже в моменты самых сильных ссор.

А вот о чем думала она — это неизвестно, но от свадьбы продолжала отбиваться и уворачиваться, причем на третий месяц приспособилась это делать через секс. Стоило мне начать от нее требовать четкого ответа, что мы собираемся делать в будущем, она начинала беспокоиться и заговаривать мне зубы репликами типа «не будем торопиться, мы еще мало знакомы», «наверное, такое лучше летом проводить, тогда ближе к лету и подумаем». Прямые вопросы, о чем именно она хочет подумать и что ей нужно еще проверить, оставались без ответа. На мои рациональные аргументы, что официальный статус ей же выгоднее, потому что даст ей право на часть моего имущества и денег, а также мы оба будем иметь беспроблемный доступ в реанимацию, если с кем из нас что случится, она кивала и повторяла про лето. Тут уж я не выдерживал и говорил, что летом мне будет, между прочим, уже сорок три годика, и, хотя это не совсем еще гроб с музыкой, но и ждать месяцами не пойми чего, как чудище заморское в Аленьком цветочке, мне не хотелось бы.

Это, конечно, тоже не действовало, и после такого разговора я впадал во что-то вроде мрачного оцепенения. Охота много болтать и даже смотреть на Ксюшу у меня пропадала, да и вообще я, наверное, выглядел в таком состоянии, как Тобик, у которого только что вероломно отобрали вкусный мусорный пакет, а теперь пытаются гладить и сюсюкаться. Ксюша, немного походив вокруг с извинениями, применяла тяжелую артиллерию: обнимашки, поцелуи и собственно секс, после которого сохранять мрачное отчуждение у меня не получалось, потому что от ее поведения в постели во мне сразу же разрасталась бодрая надежда, что она меня действительно любит почти так же, как я ее, и действительно хочет быть со мной, просто надо помочь ей преодолеть каких-то ее тараканов (интересно, как??).