Кристина Выборнова – Принцесса и рыцарь. Жизнь после. Рассказы (страница 23)
Я действительно позвонила, и мы болтали, пока я ехала домой в такси. Потом позвонил он: на ночь, и мы еще поговорили.
А утром я проснулась от щелчка дверного замка. Тобик завизжал от счастья и бросился в коридор вприпрыжку.
- Привет, песик, привет, - раздался знакомый голос, в котором осталось совсем немного хрипа. — Ни хрена я не принес, кроме себя, не надейся… Проходи вперед, чего ты тут восьмеришь?
Тобик ракетой вылетел в комнату. За ним вышел Колин.
Как же он отличался от того изможденного, несчастного человека, страдающего от ненависти к себе, которого я видела вчера! Голову он, видимо, вымыл, блестящие волосы рассыпались по плечам, как в рекламе, лицо было чуть осунувшимся, зато нормального смуглого цвета. А глаза, несмотря на карий цвет, как будто сияли, мягко светясь изнутри.
Я выскочила из постели в чем была, то есть в затрапезном халате с пятнами от еды, и бросилась к нему обниматься. Он, приподняв под мышки, поцеловал меня: от запаха сигарет не осталось и следа. И, раз приподнимает, значит, силы есть…
- Привет, - сказала я, глядя в его посветлевшие глаза. — Тебя так быстро отпустили или ты сбежал из больницы через окно?
- Да ладно тебе, кому я там сдался. Написал отказ от дальнейшей госпитализации да ушел. А чего мне там делать? Температуры почти нет, какие таблетки пить, я знаю, тараканов, рэп через плохой динамик и узбекские песни не особо люблю…
- Это ты про что?
- Это я про палату.
- А-а-а, - я вспомнила старого узбека, который говорил «скучно», и рассмеялась. — Да, про тараканов в Склифе мне еще бабушка рассказывала. Говорила, они там огромные.
- По-моему, обычные — хотя, может, я просто насекомых не боюсь, а она боялась - тогда они бы ей показались большими.
- Совсем никого не боишься? — я, придерживая его за талию, откинулась назад и посмотрела на него со смесью радости и зависти. — Даже пауков?
Колин рассмеялся:
- Почему «даже»? Они в нашей полосе маленькие. Паук размером с ладонь меня бы все-таки насторожил… Но вообще мои самые большие страхи — невещественные.
- Знаю, - вздохнула я. — Ну сегодня ничего бояться не надо. Будешь отдыхать и выздоравливать.
День был хороший. Я кормила Колина нормальной едой, мы разбирались с мелкими хозяйственными вопросами, он немного дремал, пил какие-то выписанные ему таблетки, вечером мы гуляли вместе с Тобиком (тот снова был удивлен).
А потом наступила ночь. Лечь мы легли, но нам не спалось, и не только потому, что Колин лежа все время подкашливал. Соскучились мы друг по другу адски, но, как это часто бывает после долгого перерыва, секс вышел неловким и немного разладился: у Колина не получилось меня дождаться, видимо, слишком много накопилось напряжения. После этого он начал было, по своему обыкновению, длинно и путано извиняться, но я прервала его словами: «Милый, если у тебя есть силы, давай лучше еще раз попробуем».
Второй раз и правда вышло намного лучше. Колин двигался медленнее, и я могла расслабиться и постепенно снова привыкнуть к нему: к его поцелуям, тяжести его тела, к его иногда очень резким движениям, когда он, забываясь, на несколько секунд совсем отпускал контроль.
Потом мы, еле дыша, улеглись рядом. Колин сказал «Я тебя люблю» и снова закашлялся.
- Я тебя тоже, - шепнула я. — Попробуй лечь набок, может, лучше будет?
- Мне уже хорошо, - шепнул он в ответ и поцеловал меня.
Следующее утро началось забавно: часов в девять позвонил подчиненный Колина, старший лейтенант Перепелкин, которого сам Колин называл Андрюшкой, поскольку был старше лет на пятнадцать. Колин, не вполне проснувшись и не желая выпускать меня из объятий, чтобы подносить телефон к уху, ткнул в кнопку громкой связи, и мы оба услышали сбивчивый, полный трудолюбивого старания голос:
- Колин, здравствуй, извини, я знаю, что ты только вышел из больницы, просто Вера Николаевна сказала, что новогоднюю стенгазету надо уже делать. В общем, нужны стихи. Про то, что наши работники в этом календарном году поймали рекордное количество маньяков…
- Рекордное — это двоих, считая моего? — уточнил Колин.
- Ну… да. Но ты же сам понимаешь, что это много, потому что обычно мы ни одного не ловим. В общем, у нас есть картинка — я тебе сейчас переслал — как полицейский задерживает преступника. Нужна стихотворная подпись.
Колин отнес телефон подальше от глаз, держа его над моей головой.
- Стихотворная подпись? Это что-то вроде: «Его сильная рука крепко держит маньяка»?
Я прыснула со смеху. Андрей остался серьезен, как протокол задержания.
- Да-да, что-то такое, - сказал он. — Только, по-моему, там ударение должно быть другое… Не маньякА, а маньЯка.
- Ловит он для вас маньяка как не всякая собака?
- Почему собака? — забеспокоился Андрей. Я беззвучно тряслась от смеха.
- Ну а почему бы нет? Я тебе чего, Пушкин? Ты меня вообще разбудил. Бери что дают.
- А может быть, что-то полиричнее?
- Листья с дерева опали, наступил осенний мрак; И стоят, полны печали, полицейский и маньяк?
Я не выдержала и начала тихонько визжать.
- Ладно, - сказал Андрей. — Спасибо, Колин. Попробую что-нибудь сделать: возьму твое, свое добавлю… Выздоравливай.
- Спасибочки, - Колин отключил связь и зевнул, а потом закашлялся.
- Как это у тебя получается? — икнула я, утирая смеховые слезы.
- Идиотские стишки? Да это же легко. Я ими хоть говорить могу.
- Ты талант!
Колин рассмеялся сквозь кашель:
- Вот ко всем бы так легко приходила слава. Смотри, я скоро от твоих восторгов возгоржусь, напишу поэтический сборник страниц на двести под увлекательным названием типа «Рассветная заря» и заставлю тебя его прочесть от корки до корки!
- А если я откажусь?
- Это ты зря: мы, поэты с пистолетами, очень обидчивы.
Я повернулась к нему и обняла за шею:
- Но ты ведь и серьезные стихи когда-то писал?
- Да, бывает иногда, но я их обычно теряю, потому что записываю на чем попало или не сохраняю. Ну реально, кто это будет читать добровольно.
- Я! Честно слово!.. А про меня ты, кстати, что-нибудь когда-нибудь писал?
Колин явно смутился: на его жестковатом лице эта редкая для него эмоция смотрелась забавно:
- Ну, в каком-то смысле, да, но…
- Ладно-ладно, - я понимающе погладила его по волосам. — Потом прочтешь, если захочешь. Мне тоже не по себе, когда у меня резко требуют показать песню, которую я еще не доделала. Завтракать будем?
- Будем, - согласился Колин без интереса: увы, сколько я его ни пробовала кормить разными блюдами, по большей части он все равно воспринимал еду как топливо.
С завтраком возникла неожиданная заминка, потому что оказалось, что и раковина, и даже плита заставлены грязной посудой.
- Ой, извини, пожалуйста, я всю твою квартиру завалила, - я поспешно попыталась вытащить из посудной гущи заплесневелую тарелку, чуть не задохнулась от вони застоявшейся грязной воды и плюхнула ее обратно. — Просто с этой больницей было ни до чего, я знаю, ты терпеть не можешь, когда я твое жилье закидываю… Лучше сядь за стол, пока я вымою: воняет же.
- Мне не воняет, у меня слабое обоняние. Еще и затерлось от работы с покойниками, - он замолчал и вдруг обхватил меня сзади так, что мыть тарелку стало неудобно и она бестолково повисла в моей руке, капая пеной. Колин негромко сказал:
- Выходи за меня замуж, и тогда квартира будет не моя, а наша, и ты сможешь заваливать ее с полным правом.
Я поняла, что это была попытка исправить неприятную сцену в реанимации. Конечно, по канонам среднего человека в таком предложении - среди грязной посуды, без цветов, кольца и прочего — тоже не было ничего нормального, но я Колина знала уже хорошо и понимала, что это максимум, который он может сейчас выдать. А дальше, если я хочу, нужно подсказывать.
Я прокашлялась:
- Колин, я ведь уже согласилась выйти за тебя, и я этих слов обратно не забирала. Только можно мне все-таки…
- Тогда выбери дату, - не дал он мне докончить.
- Ой. Я в больнице сказала «В следующем месяце»… Февраль обязательно? Так обычно такая мерзкая погода…
- Нет, необязательно, я же говорю, ты выбери.
- Лето, конечно, красивее в смысле фото, - я положила в раковину недомытую тарелку. — Но до него далеко. Май — месяц аллергии, еще гости будут чихать… Может, хотя бы март? Или апрель?
- Смотри сама, - шепнул Колин.