Кристина Выборнова – Принцесса и рыцарь. Жизнь после. Рассказы (страница 21)

- Оставьте ее в покое. У нас вся семья… - Колин закашлялся. - ...Такая. Буйнопомешанная.

- Я нормальная, - отрезала Оксанка.

- Только скажи еще что-нибудь такое же тупое, и я уроню тебе на бошку монитор давления, - пообещала я.

- Не трогайте ничего! — взвизгнул врач.

- Ну что вы, я пошутила. Завтра принесу, чем буду его бить, из дома.

Нас прервал судорожный, захлебывающийся смех. Это Женек, согнувшись в три погибели, хлопал себя по коленкам и аж икал:

- Ну вы дали! Офигеть! Ты, шеф, как всегда! На ровном месте эту… кадриль развел! А Ксюха тоже… ничего! Реально, вы оба чокнутые!

- Видимо, да, - сказала я и со вздохом кивнула Колину: - До завтра. Я сейчас лучше пойду, потому что если мы сейчас продолжим разговор, меня все-таки арестуют. Постарайся не умереть, а то мне некому будет высказать то, что я собираюсь высказать.

Он, по-прежнему бледный, все-таки улыбнулся:

- Постараюсь.

Оксана вышла почти сразу после меня — а перед этим, могу поклясться, за дверью раздался звук чего-то очень похожего на подзатыльник. Судя по тому, как заржал Женек и что-то снова испуганно зашептали врачи, так оно и было.

- Поехали к нам, - сумрачно сказала она. — Или вообще никуда не поехали. Выпьем. Погуляем.

- А, пошли, - я залихватски махнула рукой. После всего случившегося алкоголь выглядел логичным завершением.

Из реанимации выглянул Женек:

- Девки, куда вас отвезти? Поздно уже.

...В общем, мы поехали в какой-то бар. Женек выпил бокал пива и захрапел, положив голову на столик, а мы с Оксаной заказали набор каких-то маленьких коктейлей, и, выпивая их, становились все пьянее и откровеннее.

- Ксюшенька, ты нас только не бросай! — трясла меня за руку Оксанка, глядя в глаза окоселым взглядом. — Ну, братец дебил, зато я смотри какая хорошая! Как он тебя взбесит, жалуйся мне, я его поколочу. Чего тебе руки трудить! А я его с детства бью!

- Сама умею драться! — мотала головой я. — Ничего мне ни от кого не надо! Вы меня все считаете слабачкой!

- Я не считаю! Вот те крест, не считаю! Ты просто святая, что так долго терпела! Его Катька ушла — и правильно сделала… Но ты не уходи, ладно? Как он без тебя будет?

- Оксан, да чего ему сделается? После Катьки ведь прекрасно жил.

- Ничего не прекрасно, он год так переживал, что даже антидепрессанты пил… Но Катьку он меньше любил. П-прям намного. Ей он вроде нормально предложение сделал.

- Ты издеваешься?

- Да неее… Братец самый дебил с самыми любимыми.

- И поэтому я должна терпеть его выходки?

- Н-нет, потому что ты же его тоже любишь… Попробуй этот коктейльчик, дыня какая-то.

- Правда, дыня. Ну и люблю, но что мне с ним таким делать? Правда, что ли, бить, как сегодня?..

- Конечно! Его иногда т-так т-только и можно в себя привести! Ты не смотри, что он типа умный — знаешь какой он в детстве был драчливый?! А х-хочешь, - она, хихикая, наклонилась через стол, - я тебе секрет про него расскажу?

- Н-ну?

- У него трех зубов спереди нету!

- Как нет, есть же…

- Да это коронки! А знаешь, как он их выбил? Гулял с компанией шпаны и наркош, они прискреблись к какому-то деду, а т-тот оказался бывшим спецназовцем! Он их раскидал, а Колин мордой об карусель детскую треснулся, - и все, нету з-зубов!

- Господи, какой идиот…

- А я тебе про что? Но это ему лет двадцать было. С тех пор он еще много чего натворил. Р-расказать?

- Н-не надо, - я помотала головой. — Н-не хочу гадких тайн. Это мне не поможет. Р-разлюбить не поможет. Он ведь и сейчас меня не обзывал, а говорил про свадьбу… Мои же слова напомнил. Я не думала, что он слышал!

- Я ж тебе г-говорила, что без сознания они тоже слушать могут. Теперь он с теб-бя не слезет, - Оксанка выразительно воздела палец, а мне при словах «не слезет» краска бросилась в лицо. Вот черт! Как хорошо, что Колин меня не видит, а то бы подумал, что ради секса с ним я готова про все забыть!

Машинально я вытащила телефон и посмотрела в наш чат, ожидая там увидеть километровое сообщение с извинениями. Вместо него висело ехидно-деловитое:

«Вы там с сестрицей хоть закусывайте, а то завтра вам будет хуже, чем мне. И Женьку не забудьте разбудить, пусть вас до чьего-то дома доведет. Спит ведь небось, зараза».

Я вздрогнула: иногда способности Колина граничили с ясновидением. Отвечать не стала, просто поставила молчаливый лайк. Да, надо уже будить Женька и собираться по домам. Завтра снова в больницу…

Наутро я проснулась с ощущением похмелья: и физического, и эмоционального. Было плохо, обидно и муторно, будто к чистому потоку, с которым у меня ассоциировались наши отношения, подмешалась какая-то грязь и глина. Еще недавно мне казалось, что раз Колин пришел в себя, то для счастья больше ничего мне не надо — но нет, оказывается, некоторые вещи мешают полноценно радоваться. Я не умела долго находиться в военном положении — мне легче было просто устраниться и избегать того, что меня нервировало. Поэтому сейчас больше всего мне хотелось просто под каким-то предлогом (а то и без него) не появиться в больнице. Если оживший Колин успел набрать свою обычную энергию и активность, то последнее, чего я хочу, - это снова с ним бодаться, выслушивать ехидные замечания и проходить полицейские проверки. Не то чтобы я даже хотела его бросить, несмотря на вчерашний трэш: но я хотела внять его же совету и поберечь себя. Поэтому, еле поднявшись с кровати и с омерзением посмотрев в окно на серую слякоть, открыла мессенджер, убедилась, что там лежит парочка робких видео про китайца (значит, все-таки жив и неплохо себя чувствует, собака) и принялась выдумывать.

Правдоподобно врать научил меня сам Колин, как-то прочитав целую лекцию, которую я намотала на ус.

- Знаешь, Ксюш, почему люди часто попадаются на вранье? — сказал мне он. — Потому что слишком много выдумывают. Самое главное правило хорошего вранья — говорить как можно больше правды и заменять только один-два факта, которые в общем потоке не заметны, но служат твоим целям. Во-первых, это полезно, если тебя начнут проверять, а во-вторых, это удобно, потому что ты сам не путаешься, где чего ляпнул.

Вспомнив его слова и применив их, я довольно быстро написала следующее сообщение:

«Ты вчера был прав, а я не умею пить. Что с Оксанкой, не знаю, но мне прямо жутко плохо. Скорую, конечно, не надо, но голова болит, на свет смотреть не могу и тошнит. Я помню, что обещала вчера тебя огреть чем-то домашним, но все-таки сегодня, наверное, не смогу доехать до больницы. Если что-то срочное будет, пиши или звони, но если все более-менее нормально, я бы, честно говоря, поспала».

«Спи, конечно, - отозвался Колин. — Нет ничего срочного».

По этому краткому сообщению трудно было понять его состояние и настроение, но я решила, что раз он так быстро и разумно отвечает, значит, относительно бодр и, насколько это возможно для него, в своем уме. А что касается настроения, то я впервые за долгое время не хотела его разгадывать. Надо иногда думать о себе.

Я вдруг поняла, что соскучилась по своим тихим вечерам, по увлеченному творчеству, когда мне никто-никто не мешал и никому не было до меня дела. Колинова любовь была, конечно, сильной и глубокой, но слишком бурной, как и он сам, и периодически сносила меня, как поток. Просить его утихомириться было обычно бесполезно, так что сейчас самое время воспользоваться тем, что он физически не может до меня достать.

Я провела суперспокойный день. Листала ленты соцсетей, смотрела, полуприкрыв глаза, какие-то скучные передачи, тихонько играла на пианино. Потом вышла погулять вместе с Тобиком (он удивленно посмотрел на меня, нечасто мы его так баловали), пошаркала ногами по слякоти и сугробам. Снова зашла в квартиру, вымыла лапы псу и вычесала его густую шерсть. Остаток вечера мы дружно продремали, свернувшись рядом на кровати. Колину я, конечно, написала пару раз с вопросами о самочувствии и, опять же, правдиво сообщила, что мне вроде постепенно легчает. Он ответил что-то нейтральное, за что нельзя было зацепиться глазом или эмоциями, и прислал пару картинок — в общем, к счастью, ничего экстраординарного не произошло. С трудом разлепив глаза в полночь, я сообщила, что совсем засыпаю, и уснула, не успев дождаться ответа.

Следующим утром я проснулась поздно и обнаружила, что накаркала, привирая о своем плохом самочувствии: я реально почти не могла подняться с кровати, потому что у меня резко начались месячные и жутко кружилась голова. В панике я написала Оксанке, не может ли она приехать хотя бы после работы. Та примчалась в свой обеденный перерыв, принесла мне прокладок, сделала кофе и насыпала обезболивающих. Колину я, конечно, тоже отписалась, чтобы не дергался, и заодно спросила о самочувствии. Он сказал, что чувствует себя нормально, и я со спокойной душой приняла таблетки и после Оксанкиного ухода принялась отлеживаться. Досмотрела сериал, который никак не получалось до того посмотреть, поосваивала новую музыкальную программу. К вечеру мне полегчало, о чем я сообщила Колину и сказала, что завтра уж надо бы приехать.

Но на следующий день мир как будто сговорился нарочно продлить мой отпуск от Колина: в восемь утра мне позвонил панический режиссер фильма, для которого я делала музыку, и проорал, что показ через две недели, а они обнаружили, что надо доснять еще три сцены, поменять местами другие пять сцен и, соответственно, переделать часть музыки. Часов до девяти мы выясняли, в каком порядке действовать, потом договаривали в переписке друг с другом и музыкантами, и только в 11 я, наконец, поняла, что написать Колину, на сей раз безо всякого вранья: