Кристина Выборнова – Принцесса и рыцарь. Жизнь после. Рассказы (страница 19)
«А как же ты ешь?»
«Так видела у меня в нос идет белая трубка, а сверху что-то типа капельницы? Это назогастральный зонд, через него подают питание: из носа в горло, оттуда через пищевод в желудок».
«Ты даже сейчас умничаешь?» - я поставила смайлик, хотя на экран капнула слеза.
«А чего мне еще делать? Заняться особо нечем, знай себе дыши, как астматик. Из развлечений у меня тут только откашливатель и санация ЦВК»
«Что такое ЦВК?»
«Центральный катетер, над ключицей который торчит».
«Тебе не очень больно?» - чуть помедлив, решилась спросить я.
«Да какая это боль, просто неприятно, как будто ты навечно проглотил ножку стола, - как всегда образно пояснил Колин. — Ксюш, ты сегодня сможешь прийти?»
«Конечно, сейчас и поеду! Посижу с тобой, пока ты будешь дышать, если не выгонят».
«Я им выгоню. Да, приезжай».
Мне стало смешно от его слов: чем может грозить врачам больной с трубкой в горле, который сам почти не дышит и даже не может сесть на кровати? А с другой стороны, кто его знает: Колин, когда в сознании, обладал большой изобретательностью…
Я, конечно, приехала, и действительно начались чудеса: несмотря на то, что дежурила та самая неприятная седая врачиха, меня тут же без возражений пустили.
Колин не спал: в очередной раз он пытался бороться со своим дыханием, а рядом, как болельщики, стояли две медсестры и подавали какие-то медицинские советы. Свиста сегодня было вроде бы чуть меньше, хотя иногда он все равно уставал и начинал дышать часто и поверхностно, а потом и вовсе делал пугающую паузу.
Увидев меня, все трое — и медсестры, и Колин — обрадовались. Медсестра помоложе принесла мне стульчик, и я смогла нормально сесть рядом с Колином. Тот сразу же схватил свой телефон и, ловко держа его над собой, довольно быстро напечатал что-то и повернул экран ко мне:
«Привет, Ксюш, - прочла я. — Что-то у тебя вид замученный вкрай. Ты сама-то ешь что-нибудь? А голову давно мыла?».
- Ну спасибо, - обиделась я. — Ты тоже как привидение выглядишь, я же тебя не обзываю.
Колин нетерпеливо махнул на меня рукой и допечатал текст:
«При чем тут обзывать, я говорю, не хватало, чтобы и ты на нервах тут свалилась со мной заодно. Тут, говорят, хорошая столовая, сходи потом пообедай. Все нормально будет».
Я наконец поняла, что это одно из его странноватых проявлений заботы, вздохнула и сказала:
- Ладно, ладно, схожу, не беспокойся. Да и дома я ем, а то и Оксанка что-то принесет мне. А я ей. Сейчас из нас всех у тебя проблемы самые серьезные, давай лучше о тебе поговорим.
«Не хочу я, от этого мне не легче», - раздраженно напечатал Колин, опять с трудом вдыхая.
- Тогда давай я просто посижу, расскажу, как там все наши, как Тобик, - предложила я мирно.
На это он согласился. Минут десять мы болтали: Колин — через телефон и частично просто через выразительные жесты и взгляды, а я — вслух. Наконец-то я его поцеловала, пусть и только в щеку, а он погладил меня по голове и по щекам. Потом я увидела, что он начал опять уставать: дыхание сделалось хаотичным и редким, глаза закрывались — он делал явное усилие, чтоб не спать.
- Пойду позову врача, - я забрала телефон из его расслабленной руки, чтоб не упал, и встала. Когда я уже почти отошла от кровати, Колин неожиданно ловко подсек меня ногой под колено. Это было не больно, но обидно и неожиданно. Я чуть не потеряла равновесие и в шоке уставилась на него. Он тоже посмотрел на меня, сделав большие глаза, выразительно развел руками и указал на телефон, который я успела машинально сунуть себе в карман.
- Господи, забыла, извини… Да я бы тебе все равно вернула, ты что. Необязательно так лягаться.
Колин еще раз развел руками с видом одновременно извиняющимся и настойчивым. Я вернула ему телефон и, покачав головой, пошла искать врача — ту самую мерзкую даму.
- Что-то он какой-то раздраженный немного, - пожаловалась я ей, забыв, что она мерзкая.
- В соответствии с самочувствием, - отрезала она. — Для пациента на ИВЛ в сознании он более чем адекватен. Дайте ему поспать, приходите через час.
День этот был долгим и тревожным, полным и страха, и надежды. Мне то казалось, что в дыхании Колина совсем нет улучшений, то, наоборот, он начинал дышать почти по-человечески, даже без свиста, особенно когда отвлекался. Поэтому я старалась занимать его разговорами по максимуму: мы даже умудрялись о чем-то спорить и вступать в легкие перепалки. Где-то к ночи врачи с трудом отклеили нас друг от друга, потому что мы сцепились на тему того, что такое «головной регистр» в пении, и приводили все новые и новые аргументы из интернета и собственных мозгов. Хотя до того мне казалось, что я сейчас Колина прибью, несмотря ни на какую болезнь, настолько ехидным стилем он писал свои аргументы, явно намекая, что большинство людей, включая меня, необразованные дебилы, - но когда раздался голос медсестры «Все, Ксения, выходим, у нас тут сейчас процедуры начнутся, и спать ему нужно», мы почти мгновенно схватили друг друга за руки. Медсестра гнала меня безжалостно, как залезшую в чистый дом мышь, нам было не до печатанья на телефоне, поэтому я только, наклонившись, успела прошептать, что его люблю, а он, не имея возможности ответить, выразил это же в своем глубоком взгляде и на миг приложил мне руку в район солнечного сплетения, после чего переложил ее к себе на грудь. Жест был не вполне понятен, но мне показалось, что он так извинялся за то, что успел понаписать в пылу спора… Нет, ну надо же, как мы сцепились! Головной регистр! Какая чепуха.
Когда меня все-таки выставили из реанимации, я уже понимала, откуда взялись эти стычки на ровном месте. Мы привыкли быть физически ближе друг к другу — даже не в смысле секса, а просто так: часто сидели в обнимку, брались за руки, коротко целовались и так далее. Здесь такой возможности (кроме взять за руку) особо не было, и копилось напряжение. А еще нам, конечно, обоим хотелось отвлечься от реальности. Ведь Колин все еще не мог дышать сам без ИВЛ, да и температура у него весь день скакала от 37,5 до 38,5…
Следующий день начался немного похуже: с утра у Колина опять рухнула сатурация, и он мог самостоятельно дышать всего ничего. Молча сидя рядом, я пыталась скрыть огорчение и леденящий страх. Колин, с трудом, какими-то рывками, набирающий воздух, погладил меня по руке и показал экран телефона. «Ничего страшного, Ксюш, это всегда так: когда перенапряжешься, откат случается. И за ночь много лишнего в легких скопилось, мешает. Позови мне медсестру, попробуем это поубирать. А ты приходи через полчаса где-то».
Я кивнула и пошла звать, не очень-то веря, что ему действительно что-то поможет. Но когда я через полчаса пришла обратно, Колин и правда выглядел гораздо бодрее, а сатурация подлезла даже почти до восьмидесяти!
«Ну вот. Я же тебе говорил», - написал он.
- Ты молодец, - сказала я, погладив его по руке. — Кстати, ты заметил, что я все-таки вымыла голову? Я не глуха к критике.
«Это не критика, ты мне любой нравишься, просто знаю я такое состояние, не надо в него впадать. Никто еще не помер и не собирается».
Под этим лозунгом он и действовал дальше. Мы снова болтали о том-о сем, снова немного спорили (правда, без вчерашнего накала), потом решили смотрели картинки и видео — не смешные, просто красивые, потому что смеяться Колину было больно из-за трубки. И к обеду вдруг оказалось, что он дышит без свиста, а сатурация держится на уровне восьмидесяти вполне устойчиво. «Скажи врачам, пусть ставят вспомогательный режим на ночь», - написал Колин и, уронив телефон себе на грудь, прикрыл глаза. Видно было, что он очень устал и замучен, хотя и держится. Я передала его указания (не могу назвать это просьбой) и уехала домой почти веселая. Но, конечно, стучала по всем деревьям в дороге, боясь сглазить.
На следующий день мне пришлось ехать на звукозаписывающую студию, потому что меня ждали музыканты на записи музыки для фильма. Перенести это я не могла, о чем и написала Колину с утра с ужасными извинениями.
«Не беспокойся, у меня все нормально, - отозвался он. — Приезжай, как сможешь, мне тут, кроме скуки, ничего не грозит, даже температуры особо нет».
«Ты можешь досмотреть всю свою тысячу видео про китайца, - я поставила смеющийся смайлик. — Или дочитать русско-испанский словарь, который дома начал. А я, если хочешь, буду слать тебе фотки по ходу дня».
«Какие еще фотки?» - по тексту, конечно, не было видно, но мне показалось, что Колин удивился или даже смутился. Я рассмеялась и напечатала:
«Ну не эротические, конечно. Просто о том, что у нас происходит: фото инструментов, студии...»
«Давай. И себя тоже шли. Любую, хоть из туалета».
Я хихикнула и лайкнула его сообщение. Про туалет Колин упомянул недаром — он знал, что на этой студии он очень красивый, чуть ли не красивее, чем сами комнаты для записи…
В течение дня мы перекидывались сообщениями регулярно. Иногда Колин долго не отвечал, и я теряла рабочую нить до тех пор, пока снова не брякало сообщение. Я действительно все-таки послала ему туалетное фото, очень уж красивым там был фон, а он мне выслал собственный глаз, почему-то один. Глаз смотрел довольно весело, хоть и устало.
Освободилась я только в семь, как ни пыталась торопиться, но не от меня это зависело, а к Склифу попала только в восемь и застала у Колина Женька и Оксану. Врач был какой-то опять незнакомый, молоденький, ушастый и как будто перепуганный свалившимися на него пациентами реанимации. Когда я вошла, он как раз что-то говорил тонким голосом: я уловила конец фразы: