Кристина Выборнова – Принцесса и рыцарь. Жизнь после. Рассказы (страница 18)
- Ну все-все, - ласково, но безапелляционно сказал надо мной пожилой врач. — Идите-идите. Сейчас будет вечерний обход, санация трубок, промывка центрального катетера — в общем, приходите завтра.
С тем нас и выгнали. Единственным хорошим моментом было то, что Женек договорился с пожилым врачом, чтобы тот, в свою очередь, поговорил со своим сменщиком и меня завтра пустили.
Но на следующий день это уже показалось не проблемой, а мелочью.
Поскольку был выходной, мы приехали в больницу с тем же Женьком, Оксаной и даже Лизой. Встретил нас тот самый молодой усталый врач, которого мы видели в первый день. Мрачно вздохнув, он сообщил:
- Состояние пациента тяжелое в связи с присоединившейся больничной пневмонией. Были очень высокие цитокины ночью, но потом температуру удалось снизить до 38. Однако сатурация постепенно падает из-за того, что легкие забиваются продуктами воспаления. Если бы он мог дышать сам, то лучшим выходом было бы снять его с ИВЛ и лечить дальше просто с кислородной поддержкой. Но снять мы не можем, и, таким образом, это усугубляет…
«Лавировка» - вспомнила я слова старого врача.
- А почему он сам-то не дышит? — озабоченно-деловито задал вопрос Женек. — Ваши же сказали, что всю эту дрянь вывели, которая отрава.
- Дело в том, что после таких параличей нужно раздышиваться, иногда сознательным усилием. Мускулатура быстро слабеет, и, чем дольше человек не использует дыхательные мышцы, тем ему тяжелее начать их использовать снова. Но тут у нас, как я сказал, имеется проблема, что для раздышивания нужно снимать с ИВЛ, а без ИВЛ он не дышит…
- Не дышит без сознания, - сказала я. — А если его разбудить?
- Девушка, вы представьте, что вы неожиданно проснетесь с трубкой в горле. Это очень неприятно и даже больно. Будет паника, от этого резкое снижение сатурации — множество последствий. И чем это нам поможет?
- Нет-нет, Ксюха права! — Женек стиснул мое плечо. — Давайте-ка вы его разбудите! Он же мент, даже если ему больно, он паниковать не станет!
- Не знаю, если вы настаиваете, можно рассмотреть вопрос о трахеостоме. Но будить человека «на трубе»…
- Трахеостома — это трахею резать? — перевел Женек и затряс головой. — Не, давайте так попробуем. Он те не обычный больной, который с истерикой. Если ты ему ситуацию объяснишь, он те сам поможет, отвечаю!
- Мне не ваши обещания нужны, а подписанное родственником согласие на процедуру.
- Я подпишу! — решительно сказала Оксанка. — Думаю, Женька прав. Надо попробовать так.
Все вместе мы вошли в палату. Молодой усталый врач сумрачно повторил «Под вашу ответственность» и отключил одну из капельниц со словами «Убираю пропофол, оставляю седативные на всякий случай».
От этого действа ничего не изменилось, зато вдруг прибежала медсестра с каким-то подобием мягких наручников, которыми ловко прикрепила запястья и лодыжки Колина к кровати.
- Чтоб не дернулся с испугу, когда только проснется, - прошептал мне Женек. — Это они прально. Сил у него немеряно.
- Знаю, - шепнула я, тревожно вглядываясь в Колиново лицо. Меняется оно или нет?
Но первым изменилось не лицо, а параметры на мониторах. Давление вдруг подскочило аж до 140-90, а пульс против логики упал до 80. Потом давление тоже немного понизилось, до 125, а пульс, наоборот, повысился до ста. Таких перемен туда-сюда случилось несколько, а потом Колин, сохраняя на лице то же отсутствующее выражение, просто на полсантиметра приоткрыл глаза. И вдруг действительно дернул сразу всем телом, так, что кровать застучала и зазвенела.
Мы бросились к нему всей толпой, вызвав неодобрительное шипение у врача. Он отстранил нас и, склонившись к Колину, четко сказал:
- Вы на ИВЛ! Не дергаемся, не пугаемся! Не сопротивляемся аппарату, пусть качает! Неприятно, больно, все знаю. Потерпите чуть-чуть, мы вас потом усыпим опять. Сейчас нам нужно до вас донести информацию, ваши родные настаивали. Если вы меня понимаете, моргните два раза.
Говорил он четко, но Колин вместо того, чтобы моргнуть, вдруг широко открыл глаза и обвел взглядом всех нас, будто пересчитывая. После этого ему, кажется, стало чуть легче, потому что он снова прикрыл глаза.
- Не реагирует, - заметил врач.
- Наоборот! — возразила я возмущенно. — Вы его просто напугали словами про то, что родные настаивали на информации. По-моему, он подумал, что кто-то из нас умер!
- Знаете, как умею, так и говорю. Он все равно не моргает…
- Моргает!
Колин и правда четко моргнул два раза. Поймал взгляд врача и повторил моргания.
- Очень хорошо, - успокоился врач. — Так вот. У вас пневмония, вас желательно снять с трубы. Но когда вы спите, вы сами не дышите. Ваши родные утверждают, что в сознании вы можете попробовать дышать. Согласны?
Колин попытался кивнуть, сморщился от этого движения — видимо, трубка мешала, - и снова два раза моргнул. А потом постучал по кровати привязанной рукой.
- Руки ему развяжите, - подсказал Женек. — Видите, шеф молодец, ни на кого не бросается.
Врач с некоторым подозрением отстегнул «наручники». Колин тут же поднял руки над лицом и, глядя в упор на Женю, сделал несколько быстрых жестов… Это же язык глухонемых! Я знала, что они с коллегами иногда им пользуются, чтобы переговариваться без голоса, но видела в первый раз.
- Это… - сказал Женек, напряженно пялясь Колину в руки. — Он сказал вам подкрутить эту штуку, ну, ИВЛ, чтобы пореже дышала. И переведите ее на… вспомогательный режим.
- Вспомогательный? Это нужно тогда, чтобы он сам инициировал вдох. Хорошо, давайте попробуем. Я режим переключу, а вы пытайтесь вдохнуть.
Врач щелкнул тумблером. Колин прикрыл глаза, напрягся, вцепившись в боковины кровати, и от него раздался совсем не человеческий, страшный свистящий и булькающий звук, гораздо худший, чем тот, который я слышала по утрам, когда он болел. В такт этому звуку грудь его медленно приподнялась и быстро опустилась обратно. Несколько секунд было неприятно-тихо. Потом раздалось 5-6 быстрых коротких астматических вдохов — я тревожно посмотрела на Колина: мне казалось, что он задыхается. Но снова пошел длинный свист и хрип.
- Не надо так глубоко дышать! — скомандовал врач, глядя в монитор. — И поровнее, не паникуем. Сатурация падает. Вдох чуть-чуть намечаем, дальше аппарат сам поможет.
Свист не прекратился, но стал чуть тише. На глазах Колина вдруг выступили слезы и скатились по щекам.
- От напряжения, - шепнула мне Оксана. — Он не плачет. Молодец, братец, давай еще!
Колин быстро глянул на нас, кажется, с раздражением, и снова сделал несколько жестов на языке глухонемых в сторону Жени.
- Ноги освободите, - перевел тот. — Чего-то ему там неудобно.
Врач отстегнул последние привязки, и Колин тут же согнул ноги в коленях, подтянув их к себе. Свист и бульканье почему-то стали громче и чаще.
- А-а, - понял врач. — Он пытается дышать за счет мышц пресса и механического давления на диафрагму. В принципе, неплохо для начала…
- Я же говорил, что, если его разбудить, он лучше вас соображает! — оскорбительно обрадовался Женек. А я, решившись, подобралась к Колину почти вплотную и, встав над ним, осторожно погладила его по волосам. Он, продолжая свою борьбу с дыханием, вскинул взгляд. Глаза у него покраснели от напряжения, но в них не было ничего, кроме спокойной радости и нежности, которая, видимо, относилась ко мне. Нет, он совсем не боялся. Колин протянул в мою сторону руку, переплел свои пальцы с моими и, прикрыв глаза, продолжил попытки дышать.
Ему удалось сделать то ли двадцать, то ли тридцать вдохов, когда пальцы, держащие меня, расслабились, а голова начала клониться вбок.
- Все, устал он уже, выключается, - сказал врач. — Достаточно. Пусть отдохнет, и будем пробовать еще раз позже. Очень хорошо, что он у вас такой терпеливый. Так и пневмонию поборем.
Весь выходной мы провели в больнице. К Колину нас то пускали, то нет, но так или иначе, он пытался дышать самостоятельно еще раз пять. Получалось это плохо — хрип, свист, сатурация, падающая аж до 60, - но он не сдавался. Теперь было видно, что упорство и правда основное его качество. К вечеру врачи снова его усыпили, чтобы отдохнул, и выгнали нас…
Утром я проснулась от бряканий нескольких оповещений. Так, горстями, обычно слал сообщения Колин, но я за эти дни уже привыкла, что такого быть не может, ведь он в реанимации — то в сознании, то без, и борется за каждый вдох…
Но это правда были сообщения от Колина!
«Доброе утро, милая! — писал он. — За Женька надо поставить свечку, потому что он убедил здешних врачей вернуть мне телефон. Не понимаю вообще, им жалко, что ли, было? У меня же проблема с легкими, а не с головой. Как ты вообще?»
«А что со мной будет? — я печатала, то и дело стирая неверные буквы, - пальцы попадали мимо от лихорадочной радости. — Все хорошо, особенно когда ты написал! А ты-то как?»
«Нормально для моей ситуации. Температура 37-38, сатурация теперь ниже 70 не падает, слава создателю, а то уже бесят эти задыхания, как на Эверест лезешь. Сижу на вспомогательном режиме ИВЛ, только ночью не знаю чего они там ставили. Стараюсь подольше не спать, чтобы побольше тренироваться. Вот сейчас, пока не усыпили, пишу тебе».
«Тебе что-нибудь нужно? Какая-то еда? Я могу приготовить».
«Можешь, но я это если только в ухо себе залью. ИВЛ же».