Кристина Выборнова – Принцесса и рыцарь. Жизнь после. Рассказы (страница 17)

Мысль эта была наверное, идиотская, - по крайней мере Колин точно бы ее так назвал. Он всегда, когда я ему высказывала что-то такое, с подвыванием, закатывал глаза и снисходительно сообщал, что сейчас я ему явила типичный пример логического искажения под названием «катастрофизация+всемогущество», потому что считаю, что события и люди в мире очень сильно зависят от меня, но на деле это совершенно не так… Я почти наяву услышала его высокий резкий голос и вздрогнула, поняв, что его здесь нет.

Надо было ехать в больницу, так или иначе. Приехали мы с Оксаной туда часам к трем дня, и тут появилась та самая проблема, о которой и предупреждал когда-то Колин: меня, как не родственницу и вообще неизвестно кого, отказывались впускать в реанимацию. Новым дежурным врачом была какая-то грымза средних лет с седыми патлами, торчащими из-под шапочки.

- В реанимацию можно только родственникам и супругам! — прогавкала она. — А то будут тут ходить: одна невеста, другая подруга, третья еще непонятно кто. Здесь вам не парк развлечений! Вы сестра? Ну и идите на пять минут. А вы подождите.

Наверное, надо было заспорить с ней, тоже заорать, или даже попытаться дать ей денег, но я не успели ничего сообразить из-за подступивших снова слез. У меня как будто выбили из-под ног последнюю почву. А когда я открыла рот, чтобы хоть что-то сказать, врачиха уже ушла. Оксана, увесисто и сердито топая, двинулась за ней, кинув мне через плечо: «Ксюш, я тебе потом все расскажу, ага?». Я кивнула в пустоту и опять села на знакомую банкетку. Плохая из меня спутница полицейского, милый. Такая бессильная мямля, которая только и может, что плакать и представлять, что бы ты сказал этой хамской врачихе… Мне казалось, в последние месяцы я несколько оперилась и обрела бОльшую твердость, но, видимо, это было из-за того, что рядом был Колин, и я чувствовала его поддержку и веру в мои силы. А теперь будто ничего и не осталось. Я чертила мыском сапога по полу линии, обрисовывая квадраты линолеума, и горячо ненавидела себя за бесхребетность.

Оксана пришла быстро. Вид у нее был невеселый, но и не сильно огорченный, скорее, собранный.

- Ну так себе, конечно, но зато стабильно, - сказала она откровенно и показала мне небольшое видео с телефона, из которого я поняла, что действительно со вчерашнего дня ничего не изменилось: Колин так же лежал неподвижно, ИВЛ шипел, мониторы попискивали. Только температура была не 37, а 37,3, но это, наверное, не так уж страшно…

- Врачи говорят, что кровь они ему почистили, чтобы вывести токсины. Плазмоферез, что ли, называется. Вчера были очень высокие эти… показатели печени, а сегодня уже получше. Но с ИВЛ, говорят, никак пока не снять, чего-то там само не хочет работать.

- Ты пыталась с ним говорить?

- Конечно, поболтала немножко ему над ухом, - Оксана улыбнулась. — Ну он никак не ответил — это понятно, он и не может. Все равно пусть знает, что мы все рядом. Он мне рассказывал, что даже в коме сны снятся и людей видишь… - она шмыгнула носом и, достав огромный платок, смачно высморкалась. — А с тобой прямо плохо получилось. Врачи эти, блин. Чего им бумажка дороже человека?! Вы же все равно собирались пожениться! Щас, соберусь немного и попробую поговорить, чтоб тебя пустили…

- Спасибо, - сказала я сдавленно, погладив ее по рукаву толстой кофты. — Оксан… Это я что-то со свадьбой тянула. Не потому, что Колина не любила, а потому что мне тревожно, когда так быстро все.

- Ой, кому ты рассказываешь! Братец у нас суперторопыжка! — Оксана рассмеялась. — Я ему тоже всегда говорила: чего ты давишь, с девушками так нельзя, это не твои бандиты на допросе. Действительно, надо познакомиться, пожить вместе. А то женишься — и что потом, бежать разводиться через неделю? Но этого же разве чем-то перешибешь? Чего, говорит, тянуть, я про нее все знаю, про себя тоже ничего не скрываю… Представляешь, он меня все доставал вопросами: Оксан, говорит, может, я ей все-таки недостаточно нравлюсь? Или с кем-то она меня сравнивает не в мою пользу? Она, говорит, явно время тянет, и не поймешь почему, если только просто не особо меня любит. Нет, ну ты понимаешь, да? Ты просто хочешь разумно подойти к браку, а он уже надумал! — она сделала большие глаза. — И вот братец вечно так. Ему просто надо трагедию устроить из ничего. Ты не поверишь, он в детстве специально со стула падал, чтобы поплакать.

- Что?! Зачем?

- Так я же сказала, поплакать чтобы. Нас когда из детдома забрали, нам было лет десять. И там нас плакать немножко отучили — ну, воспитатели могли за это накричать, другие дети даже били… Потом так и осталось, а нервы, понимаешь, копятся. Я постепенно сама научилась плакать, а Колин сначала только так, со стулом. Придет весь на взводе, на стуле раскачается, ка-а-ак грохнется назад, шишку набьет — и давай реветь. Концерт! — она хихикнула.

Мне смеяться не хотелось. Оксанины слова высыпались, как соль на рану. Хотя это же не сюрприз для меня, если честно… Разве я не видела этих же мыслей по его выразительному лицу, которое застывало и темнело каждый раз, когда я пыталась увернуться от свадебной темы?

- Я подумала… - сказала я шепотом. — Вдруг он снова насчет этого переживал, поэтому и… попался?

- Ой, да ты что, даже не думай! — Оксана широко махнула рукой — на меня повеяло ветром от ее рукава. — У братца всю жизнь было хоть что-то, насчет чего он страдал и морочился! Если бы это так влияло, он бы никогда работать не мог! Он умеет переключаться, ты тут ни при чем! Не переживай, просто на его работе такое случается. Что делать, будем держаться, - заключила она. — Пойду еще с врачом поговорю, чтоб тебя пустили.

В этот день к Колину я так и не попала: возможно, Оксана была не ас в разговорах, а может, врачиха оказалась совсем не сговорчивой, но, в общем, пришлось ехать домой.

Вечером я снова написала Женьку с вопросом, не сможет ли он завтра съездить со мной в больницу, потому что с ним меня пускали. Женек, что удивительно, не сказал, чтобы я сама разбиралась, а тут же согласился и деловито написал, что сможет только после восьми. На этом мы и договорились.

Следующий день тянулся как резина. Оксана с Лизой уехали, потому что им надо было на работу и в школу, я тоже пыталась заниматься заказами. По утренним сведениям, состояние Колина было «средней тяжести, на ИВЛ» - то же самое, значит. Хотя сначала говорили «тяжелое» - может, стало лучше?

Вечером мы с Женей снова встретились у проходной Склифа. Я уже самостоятельно сунула в окошко свой паспорт для получения пропуска и не так судорожно цеплялась за него, пока мы шли вдоль огромных корпусов. Ко всему начинаешь привыкать…

Нас встретил опять какой-то незнакомый врач: он оказался пожилым и добрым, так что мне стало досадно, что я зря дернула Женю: этот бы меня и так пропустил.

- Ну пройдите, пройдите, можно даже вдвоем, только тихонько, - разрешил он нам, вздыхая. — Я вам сейчас все расскажу.

Мы зашли в реанимацию. Колин выглядел так же — может быть, чуть более осунувшимся, зато лицо, вроде, стало менее бледным. ИВЛ шипел. Мониторы… Давление 100 на 60, его обычное. Пульс 120 — многовато ведь, почему так? И температура… 38,9. Сколько?!

- Тут у нас сложилась какая, значит, ситуация, - мягким, сочувственным шепотом принялся объяснять врач, встав у Колинового изголовья. — Кровь мы почистили, показатели печени восстановили насколько возможно. Почки тоже немного у нас страдали, но это понятно, сколько им тоже гадости пришлось выводить, креатинин подскочил. Но сейчас все неплохо. Только вот такая задачка появилась у нас, что у него легкие-то поврежденные по анамнезу, спаечки там. А здесь у нас, к сожалению, имеются местные больничные инфекции, которые ничем не вытравить, особенно когда место это слабое, и на ИВЛ человек… В общем, у него, к сожалению, так называемая больничная пневмония. Воспаление легких, - объяснил он мне, увидев, что я приоткрыла рот. — Отсюда, как можно видеть, повышение температуры, высокий С-реактивный белок и прочие маркеры воспаления. Сам он не дышит, проблемка такая, что и мокрота не отходит, конечно, все это застаивается и усугубляется. Мы сейчас проводим терапию сильными антибиотиками и противовоспалительными, опять же, насколько нам позволяют печень и почки. Такая… - он показал рукой волнистую черту, - лавировочка.

- А в отключке он почему? Из-за ИВЛ или сам? — грубовато спросил Женек.

- Ну, мозг не пострадал, то есть, возможно, потенциально он мог бы прийти в сознание, просто мы держим его во сне пока, из-за трубочки интубационной. Вот так. Будем надеяться на улучшения. Можете с ним поговорить чуть-чуть — и идите.

Я быстро подошла к Колину и снова нащупала его руку. Рука была теплая, почти горячая из-за температуры, но такая же неподвижная. И это отрешенное лицо… При виде него слова застревали в горле. Но Женя же говорил, что даже без сознания человек что-то слышит и чувствует — надо попытаться.

- Это я, милый, - сказала я Колину на ухо и добавила: - Я, Ксюша. Пожалуйста, приходи в себя! Я тебя люблю, и я в тебе не сомневаюсь! Ты вообще лучший мужчина, которого я встречала в жизни. Это мои глупые опасения от прошлого брака и мой дурацкий характер. Честное слово, я выйду за тебя замуж! Если нужно, хоть в следующем месяце! Только выздоравливай. Мне без тебя плохо…