Кристина Выборнова – Принцесса и рыцарь. Жизнь после. Рассказы (страница 16)

- Ясен пень, где люди на ИВЛ бывают, в реанимации, - забормотал Женя, кажется испуганный моей реакцией. Я постаралась взять себя в руки и замолчала, только вдыхала холодный воздух.

Больница была похожа на все другие больницы, которых я много повидала, пока лечила родных: белые сумрачные коридоры с холодным светом, неприветливые медсестры, какие-то бумажки на стенах, больные в заношенных халатах…

Реанимация была на пятом этаже. Женек быстро добыл врача и сбивчиво, но настойчиво объяснил, что «вот привел, о ком я говорил, это его, считай, жена, хотя они не женились еще, но собирались, он ее очень любит, ей туда надо, может, поможет». Врач, молодой но уже усталый человек в синем костюме и громко чавкающих кроксах, поглядел на меня и сказал:

- Минут на пять пройдите, только халат, маску и бахилы наденьте.

- А он… как себя чувствует?

- Состояние тяжелое, - безжалостно отрезал врач, не обращая внимания на мой умоляющий взгляд. - Отравление нервно-паралитическим газом. Таким образом, дыхательная мускулатура не работает, пациент находится на ИВЛ. Проводим интенсивную терапию, чтобы вывести токсины. Поступил без сознания, и мы сейчас в любом случае держим его под седацией, поскольку он интубирован.

- Трубка в горле, - шепотом объяснил мне Женек и скорчил гримасу. — Пипец она здоровенная.

- Я знаю, что такое интубация.

- Одевайтесь и проходите, - сказал врач. — Оборудование не трогать, больного не пытаться разбудить, других пациентов не беспокоить. Тихо зашли, тихо вышли. Понятно?

Я кивнула. Мелькнула вялая мысль, что Колин, если бы врач так разговаривал со мной при нем, сразу сказал бы ему пару ласковых. Обычно меня раздражала его привычка усиленно защищать меня, вступая в спор с людьми на ровном месте, но теперь ее очень не хватало. И его не хватало. Как он может со мной не поговорить, мы же говорили только утром?

В реанимации я была не в первый раз, и она тоже не отличалась от других: тусклый свет, ряды кроватей с людьми, похожими на покойников, матерчатые ширмы… Когда врач указал на одного из «покойников», я даже сразу не поверила.

Но пришлось. Желтовато-бледное неподвижное лицо, резко контрастирующие с ним темные брови и волосы, закрытые глаза… Никакого выражения, хуже, чем в глубоком сне. Капельницы, толстый «пылесосный» шланг, идущий ко рту и закрепленный каким-то фиксатором, похожим на намордник. Непрерывный писк мониторов. Температура 37, давление 110 на 70 — даже не низкое! Пульс 100, высоковатый, наверное… Но ничего ведь такого?

Я подошла поближе. Грудь Колина, прикрытая тонким одеялом, поднималась и опускалась — очень равномерно, как-то механически. Сам он так не дышал никогда. Аппарат ИВЛ тихо шипел, накачивая воздух. Над ключицей торчал прилепленный пластырем огромный разветвленный на несколько входов периферический катетер, тоже знакомый мне по папе и маме. В него была подключена какая-то капельница.

Врач еще раз предупредил меня, чтобы я не шумела, поэтому я позвала шепотом:

- Колин! Это я. Ты меня слышишь?

Ни пульс, ни давление не изменились, ничего не дрогнуло в бледном застывшем лице. ИВЛ шипел. Как будто я тщетно пыталась достучаться в квартиру, где никого не было.

Я наклонилась над Колином в отчаянной попытке уловить то, что я называла аурой: сильную энергию, которая распространялась от него почти осязаемо. Потом осторожно взяла его за кисть руки, которая свешивалась с кровати. Рука была прохладная и жесткая, как у манекена. А вместо ауры что-то очень слабое — какое-то эхо… Но все-таки оно было, и это не дало мне впасть в полное отчаянье. Но именно здесь, рядом с ним, я первый раз почувствовала страшное, тянущее одиночество. Колин вроде бы есть, но его в то же время нет. Он не поговорит со мной, даже слабым голосом, не успокоит, не скажет, что любит… Может быть, он сейчас не помнит про меня вовсе — бродит где-то в сумрачном, почти загробном мире, и туда не докричишься. Но ведь утром мы обнимались!

Я еле подавила порыв схватить его за плечи и как следует тряхнуть, как я делала, когда он никак не хотел просыпаться. Только сильно стиснула ему руку, его жесткие безответные пальцы. Пальцы не шевельнулись, но один из мониторов что-то пискнул. Тут же подошел врач и выгнал меня со словами: «О состоянии узнавайте по телефону, завтра навестите». Уходя, я краем глаза зацепила мониторы. Давление — 130-75. Пульс 140. Это что-то значит или ему просто стало хуже?

Дальше потянулась неизвестность, длинная, как коридор больницы. Женек ходил со мной, что-то объяснял довольно спокойным тоном, откуда-то принес и сунул мне чай. Потом сказал, что позвонил Оксанке, но ей сейчас не с кем оставить дочку, и она приедет завтра днем.

- Хорошо, - сказала я тихо. — Ладно, - и села на скользкую банкетку.

Женек вдруг с силой потрепал меня по плечу и сказал грубовато, но по-доброму:

- Ксюх, ты давай не раскисай. Ты чего, Колина не знаешь? Он упрямый, как козел, - хрен он так просто помрет. После комы же не помер, хотя мы уже все считали, что каюк. Ты прикинь, у него сердце остановилось, пятнадцать минут не могли завести. Врачи эти плюнули уже, а оно само завелось! Видала? А сейчас у него вообще ты есть.

- А что я сделаю? Он меня не видит и не слышит. Его как будто нет…

- Это вид такой, я те отвечаю, - Женек шмыгнул носом. — Я сам в бессознанке валялся. Че-то там помнится. И даже кого-то узнать можно. Я вот мать узнавал. Как она появлялась, мне каша начинала сниться. Ну там же сны такие все время, бред всякий. Так вот, как мать — так каша. Это она меня в детстве на завтрак кормила. Прикольно, да?

- Да, - я всхлипнула и отпила чай, чуть не подавившись.

- Ксюх, - Женек раздельно похлопал по моей спине теплой широкой ладонью. — Ты давай не давай. Я те отвечаю, шеф сделает, чего может, даже в бессознанке. А ты ему ток помоги. Тебе, знаешь че, собраться надо. Колин с тобой, конечно, носился, как с этой, на себя все брал, все эмоции, все проблемы — ну, у него такая привычка, если он кого любит. Даж мне без него непривычно, а тебе, наверное, ваще. Но ты же это… взрослая баба. Ну, хошь, я тебя домой довезу, чтоб на такси одна не шлялась?

- Не хочу я домой.

- А че тебе тут делать? Все равно не пустят. Завтра приедешь.

Рассудительные Женины слова кое-как пробивались через толщу отчаяния. Теперь я лучше понимала, почему Колин дружит с этим таким неотесанным на вид парнем. У него тоже была «аура»: менее яркая, чем у моего любимого, но теплая и какая-то спокойная. Я позволила снять себя с банкетки и увести из больницы. Пока мы с Женьком ехали в его машине-бутерброде, позвонила Оксанка.

- Я не знаю, как дома одна буду, - призналась ей я. — Но Тобика бросить не могу.

- А я сейчас приеду. С Лизкой. Ничего?

- Ничего.

Так было действительно терпимо. Тобик очень обрадовался мне и начал лизаться и скулить, я принялась его поспешно кормить. Потом как-то быстро приехала Оксана со своей сонной дочкой, которая сразу легла спать в маленькой комнате, а мы до четырех утра сидели в обнимку и пили чай. Впрочем, от Оксаны веяло скорее беспокойством, чем отчаянием. Она тоже утверждала, что «братец и не такое переживал, обязательно выкарабкается», так же, как Женя, рассказала мне про остановку сердца и кому.

- Не пора ему туда, - заключила она уверенно. — Если ему совсем плохо, я всегда почувствую.

- А я вот нет. У меня даже никаких предчувствий не было…

- Ну и ладно! А ты спроси у меня. Я отвечу. Хочешь еще чаю?

- Не знаю… Может, поспим немного?

Оксана охотно согласилась. Мы с трудом разложили диван, улеглись на него, толком не раздевшись, и почти сразу уснули.

Утро, когда что-то страшное в жизни происходит, - это самое тяжелое время. Во сне ты забываешь о том, что случилось, и память, возвращаясь, наносит по тебе почти ощутимый удар, от которого сбивается дыхание. Сколько раз у меня так бывало — и теперь случилось то же. Еще в полудреме я услышала, как брякнул телефон, и подумала привычно: «Наверное, Колин пишет» - и сразу же меня ударило.

Нет, он не может писать.

А если не он, то кто? Вдруг что-то случилось еще худшее??

Это была реклама. Кое-как успокоив дрожь в руках и сердце в горле, я написала Женьку вопросом, не знает ли он Колинового состояния: мы с Оксанкой, оказывается, доспали до двенадцати. Женек минут через пятнадцать ответил, что состояние «то же на то», не хуже и не лучше. Это меня не ободрило, но по крайней мере можно было как-то жить. Я растолкала Оксану, потом обе мы пошли будить Лизу, и оказалось, что она не спит, а, пользуясь случаем, играет в планшет. Была она тоже непривычно тихая и подавленная — Колин отца ей, конечно, не заменял, но общались они довольно много. Тобик скулил, вертелся под ногами и все вопросительно на меня поглядывал. Перевести с собачьего языка вопрос «где?» не составляло труда.

- В больнице, - сказала я, почесав ему уши. — Болеет, понимаешь? Его там лечат, потому что он не может дышать сам. Такой газ, парализует все… - я замолчала от очередного внутреннего удара. Как Колин позволил себя так подловить, с газом? Наверняка же там у них респираторы были и все такое, они же знали, куда шли. А если он отвлекся потому, что все-таки опять думал про наш вечный конфликт? Про то, почему я никак не соглашаюсь выйти за него замуж?! Может, я виновата в том, что он теперь на грани жизни и смерти?