Кристина Выборнова – Принцесса и рыцарь. Жизнь после. Рассказы (страница 15)

И жизнь меня ничему не научила. Хотя я очень нервничала из-за Колиновой работы, хотя видела его шрамы, слышала рассказы про клиническую смерть, но где-то очень глубоко в душе не верила, что с ним может случиться что-то серьезное. Мы были вместе уже полгода, и с каждым удачным его возвращением с очередного «дела» я укреплялась в мысли, что он потрясающий профессионал, а значит, почти в безопасности. Ну и потом, мы же так друг друга любили, наши отношения становились все более глубокими с каждым днем — казалось, нас даже судьба должна была ограждать от любых несчастий. Чем мы это не заслужили, в конце концов? Единственным вопросом, который вызывал у нас серьезное напряжение, был вопрос о женитьбе. Вроде бы предполагалось, что она будет, раз никто из нас не хочет расставаться, но, когда Колин начинал наседать на меня с вопросами о конкретной дате, я терялась и бормотала, что не хочу жениться зимой, в снежище и холодрыгу, поэтому, может, отложить это все на пару месяцев, ведь мы все равно живем вместе. Не то чтобы я не доверяла Колину или питала насчет него какие-то иллюзии: его недостатки были такими же явными и яркими, как и достоинства — и все-таки сделать этот самый последний шаг и сказать окончательное «да» было очень страшно. Я боялась многого: и что после свадьбы все вдруг испортится, как испортилось с бывшим мужем, и что неожиданно откроется какой-то ужасающий факт о Колине, который я не смогу принять, а будет уже поздно, и даже что у меня самой вдруг что-то случится с чувствами к нему и они исчезнут — уж очень все казалось сейчас прекрасным, но хрупким, и мне хотелось навеки застыть в таком легком состоянии.

Колин конечно, хотел противоположного. К моему неимоверному счастью, он из-за своей некоторой оторванности от мира обычных людей не приносил мне колец с брильянтами и не вставал на колено при сотне людей, чтобы выбить из меня заветное «да», но в тему брака вцепился с упорством клеща. Аргументы он, увы, приводил не романтичные, а либо прагматичные, либо мрачные. Дескать, он хочет, чтобы я точно унаследовала часть его имущества, если с ним что-то случится; чтобы мы беспрепятственно могли навещать друг друга в больнице; что он хотя и выглядит молодо, но все же ему не двадцать и не тридцать лет, чтобы ждать не пойми чего веками, и так далее. Я уворачивалась от него, как змея, пытаясь одновременно и ничего не обещать, и доказать, что все равно его люблю и не собираюсь бросать. Колин отвечал мне мрачным взглядом, где смешивались боль, тревога и какое-то грустное понимание, и потом некоторое время держался со мной отстраненно. Но пробить это отстранение было очень легко — помогали самые простые вещи: поцелуи, ласковые слова, секс. Как, наверное, большинству мужчин, Колину больше любых цветистых фраз нравился физический контакт, и, несмотря на всю его образованность и интеллектуальность, многое до него можно было донести именно через постель, чем я бессовестно и пользовалась.

Этот зимний день был как раз таким, когда утром мы немного не выспались, потому что ночью мне нужно было в очередной раз убедить Колина, что между нами все хорошо, а со свадьбой я торможу из-за своих страхов и реальной нелюбви к праздникам в холодное время года. Старалась я вовсю, и, когда он (с некоторым трудом) проснулся и принялся собираться на работу, сумрачная отстраненность уже не сидела в его взгляде, а глаза сделались, как всегда в хорошем настроении, теплыми, чайного цвета с темным ободком.

- Сегодня раньше двенадцати ночи меня не жди, - предупредил он, со звоном перебирая какое-то свое оборудование — обоймы, непонятные чехлы, стилеты, — а то и позже буду. Будем брать наконец этих красавцев на химзаводе.

- Ага, - я рассеянно кивнула: мне писал очередной заказчик песни. — Напиши тогда, как связь появится. Я тут пока что-нибудь приготовлю, чтобы ты как раз пришел и нормально поел.

- Спасибо, милая, - Колин подошел ко мне, наклонился и обнял, как обычно, крепко прижимая к себе, я ткнулась носом ему в грудь, в жесткую ткань пуловера. На меня пахнуло запахом старой кожи и чего-то вроде велосипедной смазки: пистолет, кобура… Потом Колин на прощанье со слабой улыбкой показал мне раскрытую ладонь и скрылся в коридоре. Щелкнул замок. Зевнув, я вытянулась на кровати и подгребла к себе Тобика, который сразу же примчался ко мне досыпать: при хозяине это умное животное к нам в постель не лезло. Сквозь прикрытые веки пробивался нежный утренний свет, белый и мягкий. Я вспоминала ночь, потом — наше прощание и Колинову улыбку. Оказывается, при своих он улыбался совсем по-другому, чем на работе или при незнакомых людях. Там-то он обычно показывал все зубы, как хорошая фотомодель, — некоторые даже немного пугались этого, поскольку зубов было как-то многовато и все очень крупные, включая клыки. Дома же он улыбался совсем по-другому: сдержанно, чуть выдвигая нижнюю губу, как делали те мои знакомые, у кого так же слишком выступали передние зубы. В отличие от того оскала, который он выдавал при всем честном народе, это выглядело очень мило и у меня вызывало приступы любви.

В общем, часов до двенадцати я провалялась на кровати в обнимку с псом, в сладкой полудреме, потом медленно встала, нога за ногу сходила в магазин, купила продуктов на ужин, поставила тушиться мясо с овощами, поработала… У меня не было никаких предчувствий, даже тревога не доставала. Как сказал бы Колин с его манерой умничать, «дофамин повысился».

Постепенно темнело. Колин все еще был не в сети: ну да, он же сказал, что не раньше двенадцати… Я еще поработала и поставила ужин остывать. Что ж, всего десять вечера, еще как минимум два часа… Фильм, что ли, посмотреть какой-нибудь.

Телефон зазвонил, когда я копалась в интернете, выбирая кино. Я радостно дернулась, но тут же удивленно моргнула: на определителе высветилось «Капитан Соколов» - так я уважительно записала себе Колинового закадычного друга и коллегу, Женька. Лично мне он звонил редко, но все же такое бывало, поэтому я подняла трубку по-прежнему без тревоги, но с любопытством:

- Да, привет, Жень.

- Привет, Ксюх, - поздоровался он каким-то далеким хриплым голосом то ли сквозь шум, то ли сквозь помехи. — Слушай, тут такое дело… Ты приедь.

- Куда? — не поняла я.

- Ну в эту, как она там называется… Склифософского, вроде. Я тебе адрес щас скину. Токсикология тебе нужна.

- Не нужна мне токсикология! — я непонимающе рассмеялась.

Женек терпеливо вздохнул и объяснил четко и серьезно:

- Ксюх, там Колин лежит. Сложный захват был, химзавод этот, блин. Какой-то газ они пустили или хер знает, врачи тебе расскажут.

- Он жив? — очень тупо спросила я, неверяще глядя то в темное окно, то на вскочившего с места Тобика, который почуял, что дело плохо.

- Живой, ага, - подтвердил Женек, и внутри меня что-то немного оттаяло. — Только он в этом… небольшом сознании. Там в большом и нельзя, потому что ИВЛ. Короче, без сознания вообще. Так что с ним пока не поговоришь. Наши еще говорят, чего ей звонить — это тебе. Так я думаю, а че, врать, что ли? Может, ты приедешь, потыкаешь его там как-то, он быстрее в себя придет. Если бы вот у меня баба постоянная была, я бы тоже…

- Куда ехать? — прервала я его звенящим голосом.

- А, да, это… Я те адрес щас вышлю в сообщения. Ты такси возьми, на метро не едь.

Дальше выпал большой кусок времени: как-то без перехода я, уже одетая, очутилась в такси, которое ехало по заснеженным улицам, и черноволосый водитель громко крутил бодрый и неприятный рэп. Хоть убей меня, я не могла вспомнить, что на мне под пуховиком, да и думать не получалось толком: то ли рэп отвлекал, то ли это состояние. Мне было одновременно душно и очень холодно, так что я сняла шапку, но не сняла перчаток. Сквозь серьезные взрослые мысли: у какой проходной сказать таксисту остановиться, как найти токсикологию, встретит ли меня Женек — пробивалась странная детская надежда, что я доеду до больницы, там меня встретит такой же как обычно Колин, мы обнимемся, поговорим, и все будет хорошо. Ну, раз он жив, может же он за это время прийти в себя? Или я смогу его разбудить. Как он может не отозваться, ведь он никогда, со дня нашей встречи, не молчал, если я сама его звала!

Женек встречал меня у проходной. Вид у него был усталый, нос как будто еще сильнее свернулся набок, темно-серые глаза, такие же сканирующие, как у Колина, смотрели прямо и серьезно. Молча взяв за локоть, он втащил меня в будочку, где скомандовал достать паспорт, сам сунул его тетке в окошке проходной, потом забрал и сунул мне вместе с непонятной бумажкой.

- Вот, эт пропуск. Пшли давай, эта токсикология у черта на рогах.

Мы пошли по темноте и каким-то скользким буеракам. Нас окружали мрачные корпуса с холодными синими окнами, мимо плыли маленькие здания-будочки с путаной нумерацией — как обычно бывает на территориях больниц. Женек молча тащил меня вперед под руку, а другой рукой курил, выдыхая огромные дымные облака.

- Жень, — решилась я спросить. — А он как? В себя еще не пришел?

- Да не, ну ты чего, куда… Это подождать надо. Но я этого, врача его, уговорил, чтобы нас в реанимацию пустили.

- Какую реанимацию?

- Ну, где шеф лежит.

- Он в реанимации?!