Кристина Выборнова – Принцесса и рыцарь. Жизнь после. Рассказы (страница 14)

Психолог, еще всхлипывая, длинно засопела носом. Колин сходил на кухню и подсунул мне стакан воды, потому что я начала икать, а потом посадил меня к себе на колени и продолжил через экран давать успокоительные указания психологу.

Через минуту мне стало легче — то ли от воды, то ли от обнимашек — а вот психолога обнять было некому: она продолжала всхлипывать, параллельно гнусаво выговаривая:

- Я всегда так сильно присоединяюсь к клиентам… Ваша ситуация выглядит очень сложной и вызывает у меня столько грусти-и-и!

- Тише-тише, - сказали мы хором с Колином. — Все будет хорошо.

- Думаете? — спросила психолог с надеждой.

- Ага, - отозвался Колин уже сольно. — Ну мы, наверное, пойдем. Высморкаемся, поплачем над своей судьбой, все такое. Вы тоже сходите чайку попейте, дневник эмоций попишите... До свиданьица.

Не спрашивая меня, он нажал на сброс связи. Я неуверенно сказала:

- А может, это такой способ…

- Ксюш, под такой вопрос эта девчонка не подходит, она сама куда беспомощнее тебя, - сказал он, снова зафиксировав меня в объятиях. — Я ей заплачу, все-таки время она потратила, но ты бы у меня спросила вообще, какого направления психолога брать. У нее, вон, в данных написано, что она гештальтист.

- Ты и в этом разбираешься?

- Конечно, у нас часто бывают факультативы по психологии плюс я и сам много всякого читаю: психологов, профайлеров… Это для моей профессии вполне прикладные знания. Так вот, гештальт-терапия — вещь неплохая, но только для несложных мирных вопросов. Гештальтисты тебе будут рассказывать, чего они сами чувствуют по поводу твоей трагедии. По их мнению, это дает какую-то честность, исцеляющее пространство и так далее. Но по сути тебе бы больше когнитивно-поведенческий терапевт подошел. Он дает конкретные упражнения и не обязан плакать, когда плачешь ты.

- То есть выбрать психолога самой ты мне не дашь? — спросила я сумрачно, безуспешно пытаясь вывинтиться из его железных объятий.

- Да выбирай, боже ж ты мой, я тебе просто направление говорю. Тебе вообще подойдет любой психолог, кроме гештальтиста, арт-терапевта и этих, которые психологи-астрологи-нумерологи…

- Выпусти, пожалуйста, - я постучала ему по руке. — Хорошо, я подумаю. С психологами у меня опыта маловато, я после смерти мамы и бабушки только на горячую линию звонила, бесплатную. Но я сама могу ей заплатить.

- Можешь, - Колин неохотно разжал свою железную хватку. — Но поскольку тут во всей ситуации косвенно моя вина, я и участвую.

Я поцеловала его в щеку:

- Спасибо, но лучше закажи мне роллов. Всегда, как наревусь, жутко голодная.

Роллы Колин заказал охотно, даром что сам их никогда не ел, но мои попытки подобрать психолога все равно пытался контролировать. Я даже не понимала, делает он это осознанно или просто потому что тревожится о том, что мне может сказать очередной непроверенный специалист, но в конце концов решила не спорить, а просто созваниваться с кем надо, когда я буду одна и у себя дома. Вот этот спорадический тревожный деспотизм под видом заботы мне в Колине не нравился почти так же, как ему не нравилась моя манера «прибедняться». Меры он не знал, лез всюду и везде, где ему казалось нужным, даже если до того клятвенно обещал не вмешиваться. В какой-то момент я поняла, что у него просто другие представления о том, что такое быть честным. Все его обещания мгновенно обнулялись, как только он видел что-то, что выглядело для него как угроза нашим отношениям, моему здоровью и уж тем более жизни. Иногда я прямо уставала отбиваться от «сущностей», буянящих не столько в реальности, сколько в его чересчур предусмотрительной голове. А уж от попыток контролировать меня через деньги я вообще отбивалась с возмущением. Знала я, чем это может закончиться: разговорами о том, что «Раз я плачу, ты должна делать то, что я сказал» - был у меня такой кавалер после мужа, слава богу, хватило ума быстро с ним расстаться. Но Колин слишком подходил мне по другим параметрам, поэтому приступы его дури приходилось просто терпеть или обходить. Но вообще это симптоматично. Кажется, я нравлюсь одному типажу мужчин, которых можно назвать «спасателями»…

В общем, где-то неделю после странного визита к большеглазой психологу я старалась побольше бывать у себя и с Колином общалась сдержаннее. Он, это было видно, тревожился, но старался меня не донимать — может, наконец-то поверил, что мне в такие моменты надо просто отойти, а бросать я его не собираюсь. За это время я встретилась еще с парочкой психологов разных направлений. Они не плакали, но и помочь особо не могли, разве что дали упражнения для успокоения (включающие то же самое дыхание по квадрату).

- Ваша тревога вполне обоснована, - снова сказал мне один из психологов, строгий седой мужчина. — Думать, что можно найти способ не волноваться из-за того, что должно вас волновать, - это путь только к еще большему неврозу. Для вас единственный выход — это смириться с тем, что вы будете каждый раз нервничать, и просто стараться помогать себе упражнениями.

Выключив связь, я впала в тяжелое уныние. Психолог был прав, как и первая эмпатичная девушка. Кто-то из них рыдал, кто-то нет, но говорили они по сути одно и то же. И теперь, поняв, что вариантов нет, я чуть ли не впервые задумалась, насколько же тяжелая жизнь меня ждет. И сразу пришла другая мысль: а может, Колин тоже был прав, что старался скрывать от меня все до последнего. Сейчас под гнетом осознания, как я проведу следующие годы, если соглашусь на брак, мне стало совсем грустно. Кажется, я все-таки поторопилась. Слава богу, до свадьбы не дошла, но тем не менее завязла крепко-накрепко. Может быть, хоть немного снизить интенсивность общения? Или сделать что-то, что вызовет у Колина отвращение или разочарование, чтобы ему было легче меня отпустить? Но что, например? Ограбить ларек с мороженым? Обокрасть собственную тетю? Побить Тобика на его глазах?… ой, нет, это я уж совсем не до того додумалась. Просто начать капризничать, активно прибедняться и тянуть из него деньги со словами, что иначе не буду заниматься с ним сексом? Такого ни один мужчина долго не выдержит, но вряд ли мне удастся такое изобразить. Тогда, может…

Брякнул телефон. Это, конечно, Колин прислал очередное дурацкое видео про китайца, готовящего китайскую еду в китайской деревне. За ним последовало живописное фото заснеженной ветки, снятое, кажется, из окна маленькой комнаты. Я, улыбнувшись, лайкнула и то, и другое.

И вдруг меня продрало холодом от жуткого осознания. Тот Колин, которого я гипотетически могла бы бросить, и тот, с кем я сейчас перекидывалась сообщениями в реальности, были будто бы двумя разными людьми. Если с гипотетическим Колином можно было легко делать что угодно, то с реальным — невозможно решительно ничего, он существовал в жизни по умолчанию, как родители или солнце в небе. Более того, глядя на видео и беззаботную фотку, я чувствовала себя такой виноватой, что чуть не написала Колину, чтобы он меня простил, но вовремя удержалась.

Зато в мою повинную голову вдруг пришла очень интересная мысль. Да, психологи правы — нормально волноваться в таких обстоятельствах. Но есть целая огромная категория людей, тоже с семьями, которая так же живет в этом страхе и даже не сходит с ума — это коллеги Колина и их супруги. Как они это делают?? Я догадывалась, что у них просто другой подход к жизни, но это нужно было увидеть, и тогда, может, удастся понять.

Я подтянула к себе телефон, где уже успели накопиться еще несколько видео про китайца, фотка зевающего Тобика и парочка мемов, и напечатала:

«Слушай, а мне можно прийти к тебе на работу? Типа как в гости. Я бы с твоими коллегами познакомилась и вообще».

«Можно, конечно, - тут же напечатал Колин со скоростью света. — Сейчас у нас как раз простой, в основном баклуши бьем. Приходи хоть завтра. Забрать тебя сейчас ко мне?»

«Не, мне еще заказ доделывать, - не соврала я. — Ты мне напиши адрес, я сама доберусь».

«Ереванская, 4, четвертое отделение полиции, легко запомнить, - написал он и ни с того ни с сего добавил: - Я тебя люблю, милая».

«Я тебя тоже, - отозвалась я с удивлением. — А почему любовь у нас встала рядом с отделением полиции? Что-то случилось?»

«Просто стараюсь это говорить, пока могу. А с полицией — может, проассоциировалось просто. Я пару раз пытался после развода встречаться с кем-то не из коллег, а из гражданских. Так вот, абсолютно все они шарахались от моей работы, как черти от ладана. Я поэтому и тебя туда, наверное, не звал».

Я отправила ему смайлик-сердечко, с умилением глядя на слово «наверное», аккуратно выделенное запятыми с двух сторон. Граммар-наци ты мой…

Глава 8. Больница

Я давно заметила, что самые страшные несчастья случаются тогда, когда ты их совсем не ждешь. Когда папу разбил инсульт, я была на прекрасном дне рождения у подруги, немножко пьяная и очень веселая. Когда попала в больницу мама — спокойно сидела на даче и дописывала большой музыкальный трек для фильма. Музыка получилась такая выразительная, что я от радости сама переслушивала ее много раз. Очередное прослушивание и прервал телефонный звонок… Что касается бабушки, то про нее я, конечно, знала, что она болеет, старая и дышит на ладан. Но почему-то это знание никак не мешало мне считать ее почти вечной. Я привыкла к ее оханью, жалобам «на сердце» и постоянно тяжелому дыханию. Мне казалось, если она живет так уже много лет, то будет жить дальше — столько, сколько мне захочется. И в день, когда я расхаживала по комнате в ожидании звонка врача из больницы, я думала о чем угодно: о том, что снова придется тратиться на лекарства и обследования, о том, как бы успеть доделать большой заказ, о том, что на улице мерзкая погода и неохота в очередной раз тащиться в больницу — но не о том, что бабушка может взять и просто умереть.