Кристина Выборнова – Принцесса и рыцарь. Жизнь после. Рассказы (страница 12)

- Родители у меня хорошие! — возразила я быстро: в груди от Колиновых слов толкнулась непонятная тревога. — Не без недостатков, конечно, но у всех людей они есть! Мама вообще всегда была такая старательная, терпеливая, бывшая отличница — не то что я. Мне свой аттестат тебе было бы стыдно показать. А папа тоже очень умный, он физик-теоретик, все время что-то такое сложное делал, я понять не могла… Да никто не мог. Мне сейчас жалко, что я с ним при жизни не так много общалась — просто он хотя меня, конечно, любил, но с детьми не очень умел общаться, как многие ученые. Да и музыка его не интересовала совсем, а у меня, кроме музыки, нет таких уж талантов. Особенно к точным наукам. Со мной по концертам обычно моталась бабушка, потому что про папу я уже сказала, а мама много занималась хозяйством и папу кормила-поила, он в быту как ребенок был.

Колин, пока я все это рассказывала, слушал очень внимательно, не отрывая от меня взгляда: будто я докладывала сведения по какому-нибудь убийству. На лице его в такт моим словам мелькали непонятные микровыражения — то одна бровь чуть приподнималась, то обе, то глаза немного прищуривались, то, наоборот, открывались шире. Под конец я увидела в его взгляде уже откровенное сожаление и от неожиданности перестала говорить.

- Ну да, вот теперь понятно, откуда чего берется, - он отложил книгу и, наклонившись вперед, взял меня за руку. — Ты, Ксюш, дочь бытового инвалида, который возомнил себя светилом науки и свалил все семейные обязанности на окружающих баб. Твоя мама занялась его обслуживанием, подзабив на тебя, а бабушке, думаю, при таком раскладе было не до того, чтобы разговаривать с тобой о том, насколько ты умная, — тут бы успеть тебя покормить и встретить из всех школ. Но, видимо, крепкая была старушка, раз самой последней померла.

- Что?! — я выдернула руку. — Откуда ты взял это?!

- Из твоих же слов.

- Я такого не говорила!

- В смысле не говорила? Это прямо вытекает из твоего рассказа.

- Л-ладно, - я поспешно встала. Провод ноутбука попал мне под коленку, я дернулась — зарядка вылетели из гнезда, ноутбук протестующе пискнул. — Ох, прости… Пойду я душ приму, и стирку хотела загрузить…

С этими словами я попросту сбежала. За мной сразу понесся Тобик, который всегда чувствовал, когда кому-то из нас становилось плохо. Я его погладила, но в ванную не пустила и, поспешно заперев дверь, включила воду. Но и в душ не полезла: просто сунула под кран похолодевшие руки. К глазам подступали невольные слезы. Не от того, что Колин высказал резюме о моей жизни в семье в резкой и грубоватой форме — он, в общем-то, часто так выражался. А от того, что он опять был прав! И я-то это прекрасно знала, но почему-то — может быть, боясь испортить образы родителей, какими они были в моей памяти, — никогда так четко и прямо себе не проговаривала. Но если пытаться объяснить это Колину, он меня совсем не поймет: он не из тех людей, кто предпочитает красивую иллюзию неприглядной правде.

В дверь ванной тихо стукнули.

- Ксюш, - позвал Колин.

- Да, - отозвалась я.

- Впусти меня. Ну, или выпусти себя. Я не хотел тебя обижать или расстраивать, честное слово. Просто я не мог представить, что для тебя выводы из твоего же рассказа могут быть не очевидными.

- Это, видимо, и есть проблемы вундеркиндных мозгов? — сказала я сумрачно, ковыряя облупленную надпись “Indezit” на стиральной машинке. — Да выйду я, выйду, не волнуйся. Лично на тебя я не обиделась, просто мне… ну, надо переварить. Действительно душ приму сейчас.

Договорив, я залезла под теплые струи, и вода меня успокоила. Уже через пятнадцать минут я вылезла, завернутая в полотенце, уже спокойно и обстоятельно загрузила стирку, запустила ее и, отряхивая руки от порошка, вылезла из ванной.

И чуть не вделала дверью по Колину, который, оказывается, все еще стоял в коридоре. Он увернулся от двери в лоб с профессиональной ловкостью, но сразу же тревожно посмотрел на меня. Я успокаивающе улыбнулась:

- Все нормально, я же говорила. Пойдем в комнату.

Глава 7. Страх

Я потихоньку знакомилась с Колиновым кругом. Оксана, однажды «разблокировавшись», теперь забегала к Колину раз-два в неделю — как я поняла, для них это был привычный режим общения. Когда же ее не было, они еще и перезванивались (и я снова слушала «А он чего? А ты? А она?»). Впрочем, на телефоне Колин, оказывается, висел лишь чуть реже, чем читал. Причем в большинстве этих звонков инициатором был не он, а другие люди: родственники, коллеги и даже какие-то бывшие клиенты. Некоторые могли позвонить в час ночи или в пять утра, но Колин почти всегда подходил и старался коротко, но поговорить с каждым. Ему звонили даже наши спасенные мальчишки, Витя с Димой, - хоть и не ночью, но совершенно непонятно зачем. Кажется, они хотели просто поболтать, и Колин им эту возможность предоставил, параллельно выясняя важные для себя вопросы: сходили ли они к психологу, как у родителей Вити с алкоголем и т. д., и только минут через двадцать распрощался.

Удивительно, конечно, как вся эту публика вообще решалась Колину названивать, потому что к телефону он обычно подходил, очень сухо выговаривая «слушаю» или «да», таким тоном, будто собеседник его заранее достал. Из-за этого я первое время старалась не звонить ему, а писать, потому что он не всегда смотрел, чей номер определяется. Один раз я даже попала на развернуто-официальное приветствие: когда он не подходил к мобильному, и я набрала номер кабинета, в котором он сидел. Тогда же стало понятно, что к мобильному он до этого подходил вполне приветливо. Сейчас же в трубке раздалась скороговорка, произнесенная мрачным голосом, скрипучим, как наждак:

- Четвертое-отделение-старший-следователь-по-особо-тяжким-майор-Розанов-слушаю… А, это ты, Ксюш! — последние слова он уже произнес нормально и даже радостно, но я все равно впечатлилась надолго.

В общем, несмотря ни на какую мрачность, люди продолжали названивать Колину каждый день, а он продолжал каждый раз подходить, хотя часто и ругался, если ему трезвонили под руку или будили.

- Почему ты дома телефон-то не отключишь? — спросила я как-то. Он удивленно посмотрел на меня и сказал:

- Ну а вдруг что. Срочная помощь нужна, например. Как я иначе узнаю?

Я хотела ему сказать, что он слишком добрый, но на полпути передумала, потому что слишком добрым Колин точно не был. По сравнению со мной он он железобетонно умел отстаивать свои границы. Ему ничего не стоило налаять на человека, которому он только что помогал, если тот начинал наглеть, выпрашивать лишнее или лезть не в свое дело. Сесть на Колинову шею, апеллируя к совести или жалости, было совершенно невозможно, а тех, кто все-таки пытался, он не стеснялся блокировать и заносить в черные списки во всех мессенджерах. Я вообще заметила, что попытки прибедняться его раздражают даже больше, чем откровенное хамство в лицо — он и у меня этого очень не любил. Стоило мне начать ныть, что у меня ничего не получается, что я неталантливая, глупая или слабая, он прерывал меня на полуслове и начинал раздраженно оспаривать каждое предложение, доказывая, что я занимаюсь ерундой и от жалости к себе никогда ничего еще к лучшему не менялось.

- Ну хорошо, тогда ты меня пожалей, - предложила я как-то с надеждой.

- За что? За то, что ты глупая и неталантливая? Это объективно неправда, так что такой ерундой я заниматься не буду и тебе не советую.

На этом я обычно понимала, что, если буду настаивать, ничего, кроме ссоры, не получу, поэтому отставала. Грустно было, конечно, но я утешала себя тем, что в большинстве вопросов Колин меня все-таки понимает и поддерживает, а пунктики и заскоки есть у всех. Моим пунктиком, например, была острая тревога за него. Я боялась, что опять будет какое-то расследование, где ему придется подвергать себя сильной опасности, а я буду ждать и нервничать, нервничать… Очень странно, но первые два месяца, пока мы встречались, ничего такого как будто не было. Да, Колин иногда предупреждал, что будет сильно занят, поэтому мне лучше побыть у себя пару дней, но, когда я спрашивала, что у него там, отвечал, спокойно отмахиваясь: «Да просто много беготни, у нас вечно так на работе: все еще вчера надо было сделать». Я кивала и успокаивалась, тем более, он даже в такие дни мне хоть коротко, но что-то писал.

Открыла глаза на реальность мне Оксана, причем нечаянно. Как-то, когда я сидела дома, снова предупрежденная Колином, что у него там какая-то «беготня», она позвонила мне и спросила, можно ли отдать мне какие-то химические реактивы, которые она у нас брала.

- Можно, но лучше Колина дождись, я сейчас не у него, - отозвалась я.

- Ой, блин, точно! — раздался глухой звук: видимо, Оксана хлопнула себя по лбу. — Братец меня ведь предупреждал, что у них там какой-то очередной захват с перестрелками, а я забыла… То-то я до него не дозваниваюсь. Ладно, Ксюш, спасибо, занесу через пару дней!

Она повесила трубку, а я осталась трястись в звенящей тишине. Первым моим порывом было написать Колину, но я вспомнила, что это бесполезно. Во мне боролись крайнее возмущение и дикий страх за него, побеждая по очереди. И я то грызла ногти, то била собственную подушку и ругалась на него по-всякому.