Кристина Вуд – Сто этажей одиночества (страница 3)

Воздух вырвался из моих легких, словно от удара. Я почувствовала, как щеки мгновенно вспыхнули. Мужчина смотрел на решетку динамика с таким видом, будто видел призрак.

Голос сделал паузу, дав своим словам повиснуть в тесном, наполненном напряжением пространстве, а затем добавил уже совсем тихо, почти заговорщицки:

– Вам не кажется, что, пытаясь ранить друг друга, вы на самом деле ищете способ справиться с одним и тем же страхом?

Глава 2

Слова повисли в воздухе, густые и липкие, как дым после взрыва. Первой пришла чистая, почти животная ярость. Кто это? Какое он имеет право?..

Я почувствовал на себе взгляд и поднял голову. Она смотрела на меня – эта курьерша. Ее глаза, странного янтарного цвета, которые еще несколько минут назад метали молнии, теперь были широко распахнуты от того же ошеломленного недоумения, что клокотало и во мне. В них не осталось ни злобы, ни вызова, одна голая, растерянная уязвимость. В этот миг мы были по одну сторону. А по ту сторону оказался призрак с наглостью Зигмунда Фрейда.

Этот союз длился мгновение. Потом по ее лицу пробежала тень жгучего стыда. Того самого, что появляется, когда кто-то вслух называет твою самую тщательно скрываемую слабость. «…чувство собственной неполноценности…». Она опустила длинные и щедро накрашенные тушью ресницы, больше напоминавшие паучьи лапки. И я почувствовал странное, почти отеческое желание… нет, не защитить ее. Опровергнуть. Растоптать того, кто посмел это произнести.

Я шагнул к панели, плечи напряглись сами собой. Голос, когда я заговорил, прозвучал низко и ровно, но в нем зазвенела та самая сталь, что рубила на переговорах несговорчивых партнеров. Она же заставляла трепетать подчиненных на планерках.

– Послушайте, – я вложил в эти два слова весь вес своего авторитета. – Объясните, что здесь происходит? Какого черта вы позволяете себе подобные комментарии? Ваша задача решить техническую проблему, а не заниматься самодеятельной психотерапией. Немедленно назовите ваше имя и должность.

Я впился взглядом в решетку динамика, пытаясь силой воли подчинить себе невидимого собеседника. Но под пластом гнева копошилось другое, холодное и неприятное чувство. Чувство, что меня только что разглядели. Словно рентгеновский луч прошел сквозь безупречный костюм, рубашку из плотного льна и годами выстраиваемую стену, и уперся в голый, детский страх, который я в себе давно не признавал.

«…боитесь признать, что тоже напуганы?»

Чушь. Я не был напуган. Я был… дезориентирован. Да. Именно так. Сбой в системе. Ошибка, которую нужно немедленно исправить.

Мой взгляд скользнул по ней, ища точку опоры в этом абсурде. Ее медные, волнистые волосы, теперь казались единственным ярким пятном в этой тускло освещенной коробке. А на переносице и щеках, там, где кожа была особенно светлой, проступали едва уловимые веснушки. И сейчас, от напряжения и, должно быть, страха, даже эти смешные веснушки, побледнели.

Я ждал ответа. Пульс клокотал в висках. Тишина, последовавшая за моим требованием, была оглушительной. И от этого в горле встал холодный, твердый комок.

И тогда Голос ответил. Но не мне.

– Дарья.

Он произнес ее имя мягко, почти ласково, и от этого по спине пробежали мурашки. Она вздрогнула и подняла на динамик испуганный взгляд.

– Вы слышите это? Гнев. Презрение к слабости. Но не к вашей. К своей собственной. Он только что признался в этом гораздо громче, чем мог бы словами.

Голос сделал театральную паузу, давая нам осознать этот поворот. Я сжал кулаки. Меня игнорировали. Меня, чье слово в этих стенах решало судьбы контрактов, просто проигнорировали. Это была не просто наглость. Это был точный, прицельный выстрел. Он взял мой гнев, мой главный козырь, и развернул его против меня, как зеркало, в котором я увидел свое же уродливое отражение. Кровь отлила от лица, оставляя маску холодного мрамора.

И тогда он обратился ко мне. И произнес имя, которое было моей личной тайной, моим частным адом, выжженной территорией в душе.

– А теперь, Макар, ответьте честно, только себе. Разве не это чувство – эта ярость на собственную уязвимость – заставило вас два года назад разорвать все контакты с Мариной, когда она, единственный за последние годы человек, увидела за вашей ширмой не слабость, а просто… слабого мальчишку, который так тщательно старался вырваться из нищеты?

Марина.

Воздух застыл в легких. Комната, нет, вся вселенная, сузилась до этого имени, до этого голоса из ниоткуда. Никто. Никто не знал. Я стер ее из своей жизни так тщательно, что казалось, стер и из памяти всех вокруг. Как призрак, как черный ящик с надписью «Никогда не вскрывать». И вот он, этот… этот Голос, вскрыл его одним легким движением, словно вскрывал конверт с чеками.

Я стоял, парализованный шоком. Чувством тотальной, абсолютной наготы. Он видел меня. Насквозь.

– Вы не застряли в лифте. Вы застряли в себе. И пока вы не посмотрите правде в глаза, эта дверь не откроется. Начните с малого. Спросите друг у друга, почему имя «Марина» для него – как раскаленный нож, а для вас, Дарья, слово «папа» – до сих пор звучит как приговор.

Щелчок. Тишина обрушилась с новой силой, но теперь она была другой. Звенящей, тяжелой, наполненной ядом только что произнесенных слов. Я не смотрел на нее. Не мог. Я смотрел в пол, видя перед собой не глянцевый кафель, а ее лицо. Марины. Той, которую я сам вытолкнул из своей жизни, потому что ее попытки докопаться до сути были страшнее любой измены. Потому что она видела того мальчишку, которого я терпеть не мог.

И этот Голос… этот Голос знал. Какого черта он знал все?

Я медленно поднял голову и встретился взглядом с Дарьей. В ее глазах уже не было страха. В них было острое, болезненное понимание. Она слышала. Слышала мое падение. И впервые за этот вечер мы молчали не потому, что ненавидели друг друга. А потому, что мы оба были абсолютно, до мозга костей, голы. И друг перед другом. И перед этим всевидящим Голосом.

Я стукнул ладонью по панели с кнопками, и глухой удар отозвался эхом в тесной кабине.

– Кто ты такой, а? – мой голос сорвался на низкую, грубую ноту, которую я сам не узнавал. – И откуда знаешь наши имена?! Что вообще происходит? Назови свое имя!

Тишина. Та самая, оглушительная, намеренная. Он сделал свое дело. Бросил в нас две зажигательные бомбы и удалился, чтобы наблюдать за пожаром. Бессилие заставило кровь с новой силой ударить в виски. Это я был тем, кто задает вопросы, и тем, кто получает ответы. А не тем, кого игнорируют.

Рывком отойдя от панели, я уперся взглядом в решетку динамика, словно мог силой воли заставить его заговорить. Но там была лишь немая, черная дыра.

Сзади раздался шорох. Я обернулся. Дарья медленно сползла по стене на пол, словно у нее подкосились ноги. Она глухо, обреченно вздохнула и спрятала лицо в ладонях. Ее плечи слегка вздрагивали. И тут мой взгляд, сам того не желая, зацепился за ее руки. За аккуратные, миндалевидные ногти с покрытием нежно-розово оттенка. Цвета розового йогурта. Такой беззащитный, такой… девичий.

Эта дурацкая, ничтожная деталь врезалась в сознание с нелепой яркостью. Посреди этого кошмара, всеобщего хаоса и голой психологической бойни – ухоженные ногти цвета розового йогурта. В них было столько тихого, упрямого женского усилия жить, продолжать быть красивой, несмотря на работу курьера и маленького ребенка, которого я успел увидеть у нее на заставке телефона. И это самое ее маленькое, частное усилие кто-то сейчас так же хладнокровно, как и мои тайны, выставил на всеобщее обозрение.

И я вдруг с абсолютной, кристальной ясностью понял: мы здесь не случайно. Нас не просто так столкнули в этом лифте. Нас подобрали. И теперь вскрывают, как два сложных, поломанных механизма, чтобы посмотреть, что внутри. А Голос… Голос просто ждет, что мы будем делать дальше.

Даша глухо усмехнулась, не отрывая взгляда от стены.

– Кто-то говорил мне о спокойствии пять минут назад.

В ее голосе не было привычной колкости, лишь усталая, горькая усмешка. Она была права. Я сам себя изобличал с каждым словом, с каждым жестом. Я устало провел ладонью по лицу, ощутив, как щетина отдавала легким покалыванием. За стеклом бушевала вечерняя Москва с предновогодней суетой – чужая, невероятно далекая жизнь. Я громко выдохнул, пытаясь выдохнуть вместе с воздухом это чувство парализующей беспомощности.

Затем, не думая, присел перед ней на корточки, чтобы оказаться с ней на одном уровне. Паркетные полы залов заседаний не шли ни в какое сравнение с холодным полом этой клетки.

– Послушай… – произнес я тихо, почти конфиденциально, даже не заметив, как перешел на «ты». – Кто бы это ни был, он пытается нас задеть. Спровоцировать для каких-то только ему известных целей.

Мой взгляд скользнул по потолку, инстинктивно выискивая слабое место, и наткнулся на маленькую, черную полусферу в углу. Камера. Конечно.

– Он видит нас прямо сейчас, – я перевел взгляд на нее. – Давай не будем давать ему поводов и просто молча дождемся помощи. Ок?

Курьерша медленно подняла на меня взгляд. В ее янтарных глазах не осталось ни злобы, ни страха. Только обреченная, выстраданная ясность. Она чуть наклонилась ко мне, и ее медные волосы скрыли ее лицо от камеры. Ее шепот был едва слышен, но каждое слово било точно в цель.