Кристина Вуд – Сто этажей одиночества (страница 2)
Тишина после моих криков была оглушительной. И тогда я начала слышать другие звуки. Сначала едва уловимый, далекий скрип, будто по стальному тросу скользил гигантский паук. Сердце екнуло: может к нам идут на помощь? Я замерла, затаив дыхание, впиваясь в этот звук. Но скрип повторился чуть ближе и снова оборвался, оставив после себя лишь звенящую пустоту. Потом из глубины шахты донесся глухой удар, будто что-то тяжелое упало на несколько этажей ниже. Я невольно вздрогнула и встретилась взглядом с незнакомцем. Он тоже прислушивался, его лицо было сосредоточенным и напряженным. Но звук не повторился. Снова тишина. Эта пытка надеждой была хуже, чем просто тишина. Каждый шорох заставлял сердце бешено колотиться, чтобы потом замирать в разочаровании.
От бессилия и нарастающей духоты я сдернула с головы свою дурацкую бежевую ушанку и швырнула ее на пол. Потом запустила пальцы в волосы, с силой взъерошивая передние влажные от пота медные пряди, чтобы они хоть немного проветрились. Стало чуть легче. Потом пришло осознание, что в лифте стало душно. Горячий воздух, которым мы дышали, казалось, висел неподвижной пеленой. Я сбросила с плеч короткую светло-коричневую дубленку, свою распродажную гордость из масс-маркета, и бросила ее на пол, на ушанку. Осталась в плотных черных джинсах мом и простом свитере с высоким горлом молочного оттенка. Ткань была мягкой, почти невесомой после грузной дубленки.
Силы окончательно покинули меня. Я медленно сползла по стене на холодный пол лифта, поджала колени к груди и уперлась подбородком в колени. Мой взгляд, пустой и уставший, утонул в черных, грубых ботинках на толстой подошве с разводами московской слякоти, которые больше походили на армейские, чем на женские. В них я могла пройти пол-Москвы, не чувствуя усталости. А сейчас они стояли на полу этой блестящей ловушки, символизируя всю безнадежность моего положения.
Мысли о Еве мгновенно впились в виски острой болью. Я буквально слышала ее капризный плач и ворчание матери из другой комнаты: «Опять ее нет, вечно где-то шляется, ребенка на меня взвалила…». Этот последний заказ был моим проклятием. Если бы не он, я уже была бы дома, сняла бы эти проклятые ботинки и обняла свою девочку. А какой-то придурок… просто взял и отказался. Бросил в трубу мой заработок и мои надежды на спокойный вечер. Горечь подкатила к горлу.
Я подняла взгляд на незнакомца. Он продолжал свой неспешный маршрут из одного угла кабины в другой, руки в карманах безупречно отглаженных брюк. Он не выглядел паникующим. Скорее, обреченным. Его взгляд был пустым и устремленным куда-то внутрь себя, в какую-то свою собственную бездну. Время от времени он бросал взгляд на смарт-часы на левом запястье, словно пытался подчинить себе время, заставить его идти быстрее силой мысли.
При тусклом светло-желтом свете я разглядела его лучше. Слишком уж правильный, чеканный профиль, будто выточенный из мрамора. На четко очерченных скулах лежала аккуратная, идеально подстриженная щетина, подчеркивающая линию скул. Парадокс его лица заключался в глазах – больших, холодных и голубых, с легкими, почти веселыми морщинками у внешних уголков, будто этот человек много и заразительно смеялся. Но сейчас в них не было и тени веселья. А между бровей залегла глубокая, вертикальная морщина – печать знания о всей тяжести бытия, которую он, видимо, взвалил на себя. Темно-русые волосы были коротко выстрижены по бокам, а к макушке и челке удлинены, уложены гелем с небрежной, но дорогой точностью.
От него веяло ароматом дорогим, ненавязчивым, где угадывались ноты дерева и свежей, холодной мяты. Запахом чистоты, денег и контроля. А от меня… от меня пахло дезодорантом с дурацким эффектом «пудры», который я покупала по акции, и, почти наверняка, въевшимся в одежду запахом фастфуда и пиццами из последнего заказа.
В этот момент он скользнул по мне беглым взглядом, заметил, как я сидела на полу, поджав ноги, и… будто брезгливо сморщил нос. Легкое, почти неуловимое движение, но я его поймала. Поймала и пронзила ненавистью. Ему было неприятно. Неприятно быть запертым в этой клетке. Неприятно дышать одним воздухом с такой плебейкой, как я. Я опустила голову, стиснула зубы и снова уткнулась в свои уродливые ботинки, почувствовав, как жгучий стыд смешался с яростью.
Тишина становилась все гуще, давя на виски. Он продолжал мерно шагать, и каждый его шаг отдавался в голове, как удар молотка. Он снова поднял руку, чтобы посмотреть на свои дурацкие часы.
– Время как-то по-особенному течет в вашей Вселенной «важных людей»? – сорвалось у меня, голос прозвучал хрипло и зло. – Может, оно уже остановилось от скуки?
Мужчина замер на полпути и медленно повернул ко мне голову. В его голубых глазах плескалось не раздражение, а какое-то ледяное любопытство.
– В моей Вселенной, – произнес он с мертвой невозмутимостью, – принято сохранять самообладание и не тратить силы на истерику. Это, кстати, экономит кислород. Рекомендую.
В меня будто плюнули кипятком. Истерика? Экономить кислород?! Что себе позволяет этот надменный офисный клоп?
– А в моей Вселенной, – я с трудом поднялась с пола с дрожащими коленями, – принято не вести себя как робот, когда рядом человек может сойти с ума от страха! Или у вас вместо сердца пачка купюр?
Он сделал шаг ко мне. Не угрожающе, а скорее как исследователь к редкому, неприятному насекомому.
– Страх – это реакция на неизвестность. А неизвестность – это следствие неподготовленности. Если бы вы выбрали более стабильную профессию, а не беготню с едой по чужим офисам в Новый год, возможно, ваш уровень стресса был бы ниже.
У меня перехватило дыхание от такой наглости.
– Ах, вот как! – я зашлась криком. – А вы, такой подготовленный… что вы сделали? Потыкали на все кнопочки, как обезьяна?! Вы просто… вы…
Я искала самое обидное, самое точное слово, чтобы проткнуть его броню. А он в это время сухо и надменно улыбнулся с ноткой любопытства, будто находился в зоопарке у стеклянного вольера с неадекватными макаками.
– Вы просто пустое место в дорогом костюме! Вас никто не ждет, и вам нечего терять, поэтому вы и стоите тут спокойно, как истукан!
Его лицо на секунду исказилось. Я попала в цель. Он открыл рот, чтобы парировать, его глаза вспыхнули холодным огнем.
– За полчаса, что мы здесь находимся, вы уже трижды оскорбили меня. Что говорит о вашем…
И в этот самый миг из стены раздался короткий, сухой щелчок. Мы замерли, как вкопанные, с разинутыми ртами, повернувшись к решетке динамика. Металлический и безразличный Голос нарушил наш поединок:
Мы переглянулись – впервые за все это время – и тут же рванулись к динамику, столкнувшись у панели плечами.
– Когда нас спасут? – взволнованно выпалила я, опередив его.
Он смерил меня раздраженным взглядом, будто я была назойливой мухой, перебившей его на важном совещании.
– Через сколько нам ждать помощи? – перефразировал он, обращаясь к решетке, его голос был ровным и деловым, полной противоположностью моему.
Из динамика донесся тот же спокойный, почти отстраненный голос:
Легко ему говорить про спокойствие. Не он заперт в железной коробке.
Я громко, сдавленно выдохнула, словно этот выдох мог унести с собой часть страха. Оттолкнувшись от панели, я снова побрела к спасительному окну. Уперлась руками в холодный металл поручня, а лбом в ледяное стекло. Морозная прохлада на коже была слабым, но единственным утешением. Я закрыла глаза, снова пытаясь поймать ритм дыхания, но теперь в голове отдавалось эхо его слов: «…какой сегодня день…».
Да. Какой день. Канун Нового года. А я тут… Мы тут…
Я приоткрыла глаза и увидела в стекле его размытое отражение. Он не отошел от динамика, застыв в той же позе. Прямой, собранный, но в его плечах угадывалось то же самое обреченное напряжение, что и у меня.
На несколько минут воцарилась хрупкая, зыбкая тишина. Мы оба переваривали услышанное: «все уже знают», «выедут как можно скорее». Эти слова создавали иллюзию контроля. Незнакомец первым нарушил молчание, повернувшись к панели.
– Скажите, а работает ли здесь вентиляция? – спросил он тем же ровным, деловым тоном.
И тут же, без предупреждения, из динамика раздался тот же голос, но его интонация изменилась. Исчезла стандартная вежливость оператора поддержки, появилась хитрая, почти клиническая заинтересованность.
Мы оба вздрогнули и снова переглянулись, на этот раз с настороженностью.
По спине пробежали мурашки.
Он замер, его рука, тянувшаяся к безупречному расстегнутому воротнику на белоснежной рубашке, зависла в воздухе. По его лицу впервые пробежала тень неподдельного изумления.
–