Кристина Терзи – Последний, кого я искала (страница 8)

– Как это связано с вашей историей? Хотите, чтобы я написала о добыче угля открытым способом? Этим занимаются другие журналисты, не мой профиль.

– Конечно, вас касается то, что я сделал, потому что я обычный человек. А что делают люди на высоких должностях, как губят других, не интересно. Потому что у тех людей есть власть и деньги.

– Вас так ранит чужая власть? Почему?

– Не ранит вовсе, я возмущен происходящим в нашем городе!

– Вы правы, конечно, но что насчет вашей власти? – он вопросительно уставился на нее. – У вас так «болит» судьба жителей города, но вы убивали детей этих жителей. Какая разница между вами и теми, про кого вы хотите, чтобы я написала статью–разоблачение? Вы тоже чувствовали вседозволенность и безнаказанность, – уверенно процедила она, вцепившись в Михаила взглядом.

– Это другое, – отчеканил он.

– Естественно, – саркастично заметила Есения, не выдержав уже этого разговора. – Но вы тоже упивались властью, убивая, разве нет? Вы не убивали детей тех, кто держит шахты, более того, это были дети из самых разных семей и отнюдь не семей шахтеров. Тогда к чему все это? Вас волнует судьба города, в котором вы убивали молодое поколение и пугали всех, чтобы они уезжали отсюда и строили семьи не здесь. А что страшнее, когда люди умирают по естественным причинам из–за вредной работы, или что над невинными детьми измываются прежде, чем убить их? Убить просто так.

За окном бушевал ветер, заставляя небольшое окно под потолком дрожать. Солнце спряталось за тучным облаком, а Есения тяжело задышала, произнеся последнюю фразу. Они с Михаилом смотрели в глаза друг друга как на исповеди – откровенно и открыто. Ей необходима правда, ему – ее эмоции. И что на нее нашло? Зачем она пытается оценивать его действия, тогда как это всегда противоречило ее работе? Есения старалась не подавать виду, что удивляется самой себе, но это было очевидно. Михаилу уж точно, судя по его усмешке. Есения не выдержала и прервала интервью, испугавшись не того, что подрывает этим свой профессионализм в глазах окружающих, а того, что не узнала самой себя. Она ненавидела его, и ненависть эта была настольно личной и противоречивой, что природы ее отыскать Есения не могла и стала даже в ту минуту заложницей ее.

Когда конвойные увели Михаила, она спустилась по стенке коридора на пол, охваченная панической атакой. Игнорируя и вопросительные взгляды тех самых полицейских, один из которых даже учтиво поинтересовался ею самочувствием. С ней редко это случалось, и вот теперь было то самое время, когда сердце разрывалось от тахикардии, а тревога походила на страшного монстра из детства, от которого невозможно было спрятаться даже под одеялом. И почему это так лично задевает ее? Эмоции знали больше, чем сама Есения. Взяв себя в руки, она встала и побрела к следователю по делу Михаила.

Борисевич – следователь по новому делу Топрыгина начал свою работу в органах еще десять лет назад. В те года он был один из оперативников, на подхвате у тогдашнего следователя по делу Топрыгина. Еще десять лет назад, когда город содрогнулся от ужаса, Борисевич был в гуще этого ужаса. Сегодня ему было далеко за тридцать с хвостиком, внешне же он выглядел чуть старше своих лет. Конечно, вечные заботы с бюрократическими делами отнимали много нервов, как и вседозволенность некоторых преступников.

Есения была хороша в умении найти общий язык с каждым, и с Борисевичем она нашла его с первой минуты, как оказалась в стенах местного УВД. Он даже улыбнулся ей тогда, пропуская по коридору в СИЗО к Михаилу. Теперь же они сидели друг напротив друга и по–настоящему знакомились.

Борисевич подметил, что хрупкая, на первый взгляд, западная журналистка оказалось абсолютно не такой, какой он ее представлял. Она была «своей», такой же хладнокровной, как и все жители Тихого после 2012 года, когда Михаила Топрыгина осудили за восемь эпизодов убийств несовершеннолетних – это всегда были общие знакомые или дети общих знакомых. Травма, нанесенная всем и каждому в этом городе была намного глубже, чем травма нанесенная угольным карьером. Как бы не пытался доказать обратное Топрыгин.

– И как вам наш отмороженный? – Борисевич тяжело встал со стула. – Чай, кофе, потанцуем?

– Кофе.

Есения рассматривала зеленые стены кабинета, находя их на редкость уродливыми. Такая краска, похоже, продавалась исключительно в отделе «для города Тихий», иначе она не могла объяснить совершенно одинаковый цвет, что на стенах МВД, что в местной больнице, что на стенах в ее подъезде. Где бы не блуждали ее глаза в Тихом, всюду они натыкались на этот грязный зеленый оттенок, напоминающий цвет военной экипировки. Аромат кислого растворимого кофе вырвал ее из раздумий. Борисевич тяжело плюхнулся на кожаный стул, от чего колесики ножек заскрипели об испорченный линолеум. Она потянулась к белой чашке и глубоко задышала над терпким ароматом. Расшатанные нервы натянулись, словно тетива, но расслабились под действием кофеина. Если бы Борисевич разрешил ей покурить прямо в кабинете, Есения бы с удовольствием выдала ему все, что на самом деле думает о Топрыгине.

– Бывают преступники, которые знают о том, что они – преступники, – начала она без сигареты, – но Топрыгин другой случай. Ему плевать на то, что он сделал. Я даже не уверена, что он до конца осознает то, что совершал. Может, для него это забавная игра. Может быть, – Есения обожгла кончик языка об кофе, – он социопат. Но он точно долбанутый на голову.

Борисечив хихикнул и ответил на затрезвонивший звонок. Прокричав что–то в трубку благим матом, он грубо отпихнул от себя телефон и стал совершенно другим человеком – взъерошенным и рассерженным. Начал осматривать ее с неприкрытым интересом, который мог исходить только от самца в брачный период. Есения же давно привыкла, что мужчины редко воспринимают ее как журналистку, чаще всего – как объект для вожделения. Сначала пожирают взглядом, отпускают шутки по поводу ее методов получения должности причинным местом, а после, когда она грубо посылает их на любые вариации трех букв, агрессивно подытоживают, что все бабы – дуры. А Есения – особенная дура, потому что со своим мнением и не понимает пошлых шуток, а должна ведь млеть от них. Дура!

– Хотите мне что–то сказать? – грубо спросила она, громко поставив кружку на стол, отчего взгляд его затуманенный прояснился.

– Да, слушай, Михаил у нас с диагнозом – извращенец. Ты не думай, что особо найдешь ответы на свои вопросы у него. У нас тут и НТВшники были несколько раз, а он все дурака из себя перед ними строит. То угольная промышленность ему мешает жить, то «менты сволочи», то старый он и хочет покоя. Косит под дурака профессионально, так что…

– Ну, во–первых, мы вроде бы не переходили на «ты», – твердо перебила она. – А, во–вторых, вы еще не знаете, на что я способна.

– Каждый мужчина знает, на что способна женщина, – не двусмысленно заметил.

Есения отодвинула невкусный кофе и встала из–за стола. Слушать чепуху от сексиста ей было неинтересно. Она как бы случайно поводила рукой перед собой, показывая свое обручальное кольцо ему, и раздраженно спросила:

– Как я могу изучить дела?

Борисевич откинул голову и рассмотрел ее – ему явно не понравился тон Есении.

– Я вам дам в помощь нашего оперативника. Завтра приходите, а сейчас, прошу, – указал на дверь. – До свидания, Есения Алексеевна.

– Я не могу изучить сама? Имею право, в конце концов, – уперто посмотрела в его одутловатое лицо.

– Слушайте, конечно, имеете право, – оскалился он. – Но это мой отдел, и я решаю, кто и как здесь будет рыться в архивах. Понятно? У вас было целое свидание с ним, чтобы разобраться во всех своих вопросах, а вы прирвали его насередине. Не очень–то профессионально с вашей стороны, мне кажется. Так что, советую, для начала, выстроить вам какую–то линию поведения с ним, а уже потом бросаться со своими правами направо и налево. Все, разговор окончен.

– Доброго вечера, – натянуто улыбнулась и вышла, не забыв напоследок хлопнуть дверью.

Тени от машин сокльзили по потолку и спускались прямо к ногам Есении. Она разглядывала детскую комнату, укрытую ночной темнотой, и пыталась найти то, что упустила много лет назад, а теперь не могла и вспомнить. Тени от предметов замерли, казалось, затаившись от ее внимания. Из приоткрытой дверцы шкафа торчал рукав ее толстовки розового цвета, которую она любила так носить в десятом классе. Не в этой ли толстовке она впервые поцеловалась с Филом? Посмотрела на обрезанные снимки, те были воткнуты в стену иголочками, словно при подношении, когда путники оставляют угощения, задабривая тем самым духов мест, куда держат путь. Есения не планировала никогда возвращаться домой, но смотрела на снимки и не помнила ничего из своей той жизни, будто задобрила духа своего прошлого, и тот эти воспоминания бережно спрятал. Линии света скользили по снимкам от фонарного уличного столба, освещая ее юную улыбку и искрящиеся глаза. Она давно не видела у себя таких искрящихся глаз. Вспомнила почему–то свою свадьбу, на которой не было гостей, а они с Вадимом туда пришли ради приличия. Сидели по разные стороны длинного стола, уткнувшись в телефоны, и вроде занимались работой, на самом же деле Есения избегала близости с ним и тогда тоже. Не той близости, когда тело к телу, а в той, что порождает соитие душ и знакомство на уровне, недоступном простым прохожим. Но они стали мужем и женой в тот день, и все же остались прохожими друг для друга. Закрыла глаза и представила, что Фил появился в этой комнате. Взрослый, как и она сейчас. Вспыхнуло бы ее сердце также, или оно безвозратно остыло? Она бы обвила его плечи руками, поцеловала в губы и рассказала о том, как не смогла его забыть. Рассказала бы, что стала журналисткой, как и мечтала. Щеки опалил жар, и Есения расслышала, как над головой вибрирует телефон. Расскрыла глаза и схватила его – это был Вадим.