Кристина Терзи – Последний, кого я искала (страница 7)

– Здравствуйте, Михаил. Меня зовут Есения Алексеевна Аксенова. Я журналистка интернет–издательства «Черная книга». Вы не против, если я включу диктофон?

– Не против, – он радушно улыбнулся ей, как самый гостеприимный из хозяев этого места. – Я так давно не общался ни с кем вживую, кроме ментовской шайки, что очень рад вам, Есения Алексеевна.

Есения сдержанно улыбнулась ему и поддалась вперед, желая еще лучше разглядеть убийцу.

От этого и ее лицо стало ему видней, и вдруг его взгляд изменился – он присмотрелся к ней:

– Мы встречались с вами раньше, Есения Алексеевна? – он увлеченно разглядывал ее лицо, будто не мог уловить, откуда мог знать, или того хуже – видел перед собой что–то очень изумительное.

Есению бросило в жар, но она не подала виду, лишь сдержанно ответила:

– Возможно, я ведь тоже выросла в Тихом, – и поддалась назад, вернувшись на безопасное от него расстояние.

Его светящиеся голубизной глаза виднелись из полуопущенных от старости век. Внешне он выглядел подтянуто, конечно, бывший учитель физической культуры не мог выглядеть иначе. А его улыбка, на удивление, показалась Есении невероятно приятной, и от того жуткой. Сколько раз он улыбался так подросткам, и те не видели в улыбке этой смертельного предзнаменовения?

– Любите кофе? – остановила Есения поток своих страшных мыслей.

– Очень, без него тяжело, но что поделать, – Михаил не переставал улыбаться ей. – Судоку тоже люблю, читать люблю, чем еще заниматься вне воли?

– А на воле чем занимались?

Улыбка его осталась такой же радушной при столь двусмысленном вопросе. Он не походил на любого другого человека с мест не столь отдаленных, с которыми ей приходилось работать ранее. Она постаралась, но не смогла избавиться от ощущения, что человек напротив насквозь пропах чужой кровью. Осознавая, что снова пытается оценивать его, Есения взяла себя в руки. На удивление, ей быстро удалось обуздать свои эмоции и продолжить равнодушное участие в интервью.

– Я работал учителем физической культуры. Футболом занимался, любил в машинах покопошиться, – он на минуту задумался. – Иногда на рыбалку ездил, да и все.

– Вы закончили педагогический? – мужчина кивнул. – Почему именно эта профессия?

– Я всегда любил детей, – двусмысленно улыбнулся Михаил.

Есения облизнула губы, пытаясь понять – как человек, так глубоко любящий детей, лишил их жизни? Она захотела спросить его об этом прямо, но не могла позволить себе гнуть свою линию. Это противоречило журналистскому кодексу. Но, впервые, Есении хотелось наплевать на все правила и надавить на него, но еще одной ее сильной стороной была сила воли, и она сделала все, чтобы волей сохранить равнодушие.

– У вас есть дети?

– Сын, – Михаил тоскливо улыбнулся, – уже взрослый он у меня. Я хотел много детей, но как–то не особо это сложилось.

– Откуда вы родом?

– Из небольшой деревни в Алданском улусе. Нас переселили сюда. Там мы держали хозяйство, много было животных у нас. Честно, понятия не имею, на кой черт нужно было переселяться из того благостного края? Знаете, там трава и вправду была зеленее, а здесь что? Всюду каменные коробки, еще и Ленин этот стоит напротив храма, не смешно ли самим от этого? И вся суть человека такая – больной оптимизм, который делает из них жертв, – он опустил лицо и заглянул в глаза ее. – Людей и истории.

– Как прошло ваше детство в деревне? – не отреагировала она.

Он уселся удобнее, словно готовый рассказать волнующую правду о страшном детстве, которая привела его к тому, что случилось десять лет назад. Но, к сожалению Есении, прозвучавшая история его не предполагала драмы.

– Мои родители держали скот, я им помогал заниматься хозяйством, как уже успел вам сказать, или вы немного волнуетесь и забываетесь? – добродушно улыбнулся, но, впервые, в глазах его она заметила мрачный и какой–то дикий блеск, отчего покрылась мурашками. – Не бойтесь, Есения Алексеевна, я себе все грехи простил, и больше не грешу, – она чуть не выпала от этого заявления, а он буднично продолжил. – Ну, в школу ходил обычную совсем, без всех этих приставок «гимназия» или «лицей». Выдумали же, будто у нас тут – в Тихом, не ребятня растет, а прямо таки одни Лермонтовы и Пушкины. В тринадцать лет мы переехали в Тихий.

– У вас есть братья или сестры?

– Старший брат был, но он погиб в Чечне. Что вы думаете о войне с Чечней, кстати? Кто прав, а кто виноват? – уклончиво спросил. – Интересно узнать мнение женщины по поводу таких острых социальных тем.

– Как это сказалось на вас? – Есения была непоколебима теперь и хладнокровна.

– Мне было все равно, – честно признался. – Смерть меня не пугает, она со мной дружит, – широко улыбнулся и задумался. – А мы никогда не были особо близки с братом. Печально, что так сложилось, но у меня это не болит.

Глаза у Есении сверкнули, ей показалось, что именно здесь она нащупает почву, под которой скрывается тяжкий мотив всех его преступлений. И ей необходимо было, словно хирургу, точно и профессионально этот мотив вскрыть и развернуть всю историю, из которой выросло это желание причинять подросткам боль.

– А было что–то такое, что у вас болело?

– Хотите узнать, какая травма стала причиной того, почему я совершил все эти преступления? – искренне спросил он.

– Всегда есть причина, разве нет?

– Всегда спрашивают о детстве, – она впервые заметила, что он так же, как и она, держит руки в замке, сидит в такой же позе, и внимательно за ней наблюдает, пытаясь вызвать в ней этим всем расположение к себе. – Попробуйте найти свои ответы там – в моем детстве, – добавил полушепотом.

Есения развела замок из рук и прямо села, вскинув подбородок:

– Хотите, чтобы я нашла вам оправдание? Потому что сами вы никакие грехи себе не отпустили и ждете, что я вам своим оправданием отпущу их?

– Мне не нужно оправдание, я ни в чем не виноват, – равнодушно ответил он и повел плечами словно, и вправду, ничего не совершил.

Есения напряглась, выбившись из колеи от его то ли виртуозной игры, то ли от настоящего непонимания, что плохого он совершил. Совершенно не предполагала, что преступник напротив, кроме всего прочего, абсолютно не чувствует своей вины. Он задал загадку, которую ей предстояло разгадать за эти две недели в Тихом. А Есения уже очень давно не ощущала себя в шкуре хищницы, которая охотится за добычей, к тому же, в несколько раз крупней ее самой. И теперь, чувствуя абсолютную власть над его правдой, у Есении открылось второе дыхание. Испуг перед Михаилом сменился жаждой познаний. Она захотела залезть ему под кожу и вытащить наружу все то, о чем он не решился никому поведать прежде.

– Хотите сказать, вас осудили за чужие убийства?

– Нет, за мои, но вины я не чувствую. У каждого свой путь.

Хладнокровность Михаила выдавала в нем убийцу, и сейчас уже голубые глаза не могли скрыть его уродливого нутра. Есения смотрела ему в душу, надеясь заставить сдаться ей именно сейчас.

Топрыгин же, словно увидев эту жажду в ее глазах, еле заметно улыбнулся и даже смело спросил:

– Внешне вы держитесь, как и любой следак, вот только глаза ваши – вспыхнули сейчас. Ваше возбуждение похоже на сексуальное, или вы и прежде любили жить на грани? – она равнодушно слушала его. – Всегда есть причина, да? Так, что случилось в вашем детстве, Есения Алексеевна, от чего вас так возбуждает этот накал? Вы – мне, а я, стало быть, вам.

– Вы сами как считаете, что послужило причиной всему случившемуся в вашей жизни? – задала она открытый вопрос, не поддавшись на его слабую манипуляцию.

– Понятия не имею, я ведь не психолог. Все эти штучки не для меня. Я, может быть, хотел бы покопаться в себе, но мне не хочется. Я и так отбываю наказания за преступления, а остальное уже и неважно, – отмахнулся Михаил.

Он огибал ее вопросы профессионально, как социопат, вот только социопатом Михаил не был, Есения это точно знала.

– Вы с братом не были близки, почему?

– Я не многословен, Есения Алексеевна, что мне сказать? Мы просто были разными людьми. Он не обижал меня, ничего такого не было, родители одинаково нас любили. Просто мы были разные.

– И какой человек – вы?

– В отличие от брата? – Есения кивнула. – Я тихий, спокойный, не знаю, что сказать. Я ведь не знаю, какой я со стороны, сказать что? Ну, он был душой компании, а я – обычный. И все, никаких страшных секретов нет. Он погиб в Чечне, когда я учился в колледже. Папа вскоре умер после смерти брата, сердце не выдержало. Да и, сами знаете, какая у нас экология. Добыча угля открытым способом – вы знаете, какой это вред? – внезапно оживился Топрыгин.

– Расскажите.

– Ой, это очень вредно, Есения. У вас кто–то из родных работает на карьере?

– Нет, – почти солгала, ведь отец ее умер уже давно. – Но ведь со временем выкопали шахты. Они безопаснее?

– Не для шахтеров, уж точно. Все хотят, чтобы мы в этой своей Якутии зарабатывали им деньги и молча подыхали за копейки. Я не прав? – Михаил был явно возмущен, словно это касалось лично его. – Прав, конечно. Смотрите, стоило мне стать тем, кем я стал, все внимание сразу сюда – в наш Тихий. А когда хорошо жили, так, кому мы были нужны? Да, никому. У меня друзья работали в этих карьерах, и почти все умерли. Здоровье не выдержало. Вы пишите об этом? Нет, куда интереснее узнать, почему какой–то человек убил других людей, я прав? А что простые люди умирают, работая в нечеловеческих условиях, это никому не интересно. Людей интересует только смерть, которая случилась не по естественным причинам.