Кристина Терзи – Последний, кого я искала (страница 5)

– Я журналистка, еду у Топрыгина интервью брать, – он бледно уставился на нее. – Ну, не смотри так, это моя работа, и не таких упырей видали, – и сама не поверила, но лишь дрожь в пальцах выдала бы ее волнение. – Отношусь к своей работе философски, если не я расскажу, что романтизировать таких сволочей нельзя, то кто? Тру–крайм, ты должен знать, у твоих ровесников сейчас отлитает в топы всех жанров.

– Тебе делать нечего, да?

– Почти так, – засмеялась. – Да, я же сто лет не была дома, вот, хоть родню повидаю.

– А–а, ты так не переживай, да, за сто лет ничего не изменилось, даже мэр тот же, – рассмеялся он.

– Я и не сомневалась, – улыбнулась и глотнула ядреный чай, от сладости которого мурашки пробежали по спине.

Через пять часов, ранним утром, она наконец–то приехала в свой родной Тихий. Из–за бешеной смены часовых поясов Есения чувствовала себя такой разбитой, что ей уже было все равно и на купе, и на поезд, и на ее дом. Она написала Вадиму, что доехала, и осталась ждать своей остановки. Сейчас ее встретит мама, а ведь они не виделись шесть лет: та редко прилетала к ней в Москву, в Молдове так вовсе ни разу и не побывала. Не потому что Есения не звала, она–то как раз звала ее, но мама не могла оставить внуков – детей младшего сына. Есения вышла в тамбур с чемоданом и захотела покурить. Посмотрела на табличку «не курить» и сделала вид, что расхотела. В вагоне запахло знакомым хвойным лесом, перебитым ароматом свежезаваренной лапши в соседнем купе. Под полом все загудело и забилось: поезд останавливался. Она с волнением заглянула в окно. На перроне ее ждала мама и какой–то мужчина, внешне напоминающий ей ее отца. Только папа это быть не мог.

– Михей? – Есения громко рассмеялась, узнав в этом бородатом мужчине своего младшего брата. – Хэмингуэй в свои худшие годы, ей Богу.

– Ты всегда была чересчур приятным человеком, – саркастично заметил он и раскрыл свои объятия. – Добро пожаловать домой, наследница матерного словаря.

Есения обняла его и закрыла глаза, вдыхая аромат повзрослевшего Михея. Рослый, возмужавший, он больше не был тем младшим братом, вечно напрашивающимся на прогулки с ней. Больше не пучил глупо глаза, с наслаждением раздражая ее. Не хватал ее за волосы и теперь прекрасно шутил. Есения отстранилась, посмотрела в его такие же, как у нее, хвойного цвета глаза. Михей с трепетом разглядывал ее изменившееся с годами лицо. Есения сдержала слезы и посмотрела на маму, та тихо вытирала слезы, наблюдая за их лаской.

– Мамочка, – Есения наклонилась и крепко обняла ее, – я скучала по тебе. Боже, как я скучала, ты бы знала! Милая моя мамочка!

– Доченька, Есенька моя, – шептала она и по–матерински ласково гладила ее по волосам. – Красавица моя, я рада тебе.

– Только ты рада? – сквозь слезы усмехнулась Есения и прищурилась на брата. – Ты тоже плачешь?

– Это от горя, – деланно сважничал Михей.

Есения засмеялась, не в силах оторваться от матери. Она все также пахла минадльным кремом для рук и своим собственным материнским ароматом, то ли то были духи, то ли запах их двухкомнатной квартиры, она уже и не могла вспомнить. Посмотрела на небо, сдерживая слезы уже силой, не припоминая никогда прежде ни у кого такого «своего» аромата, пропитанного детским смехом, скрипом качелей, ужином в отчем доме и всем тем, что она безвозвратно потеряла вместе с невинностью детства. Отпрянула от мамы и внимательно рассмотрела; сквозь рыжие волосы просвеичвалась седина, нежные руки покрылись морщинками, но от того не утратили своей красоты.

– Поехали, девочки! – встряхнул их Михей, обнимая обеих за плечи. – Долг зовет – Есению ждет немытая посуда!

– Полы помыл или снова сделал вид? – ехидно спросила она.

– А ты снова будешь по ночам в комнату мальчиков таскать? – отразил он нападки с обворожительной улыбкой.

Есения выпучила глаза.

– Что? – побледнела мама.

– Я таскала только одного, – процедила сконфуженная Есения.

– Когда? – мама вытаращилась на нее.

– Когда Михей писался по ночам.

– Грубиянка, – мрачно протянул Михей.

Они сели в красные жигули, те покачались из стороны в сторону, и Есения хлопнула дверью, аж стекла задрожали.

– Еще раз так хлопнешь, будешь идти пешком, – предупредил ее брат.

– Я виновата, что ты ездишь на этом корыте? – брезгливо осмотрелась.

– Перестаньте, – мягко попросила их мама.

Михей обернулся к ним и вдруг лицо его озарилось улыбкой:

– Сестра моя по Европам скачет, могла бы и машину брату подарить. Мы же договорились, как только ты станешь богатой, я сяду тебе на шею.

Она наигранно придушила себя, и вместе с Михеем рассмеялась. Метнула взгляд к зеркалу и увидела в нем свои сияющие глаза. Улыбка медленно сникла, и впервые она поймала себя на мысли, что давно не чувствовала себя такой счастливой, к тому же, на своем месте.

Выглянула в окно, пытаясь узнать в таком взрослом и осунувшемся городке свой Тихий. Высотки с потрескавшейся краской, которых тут было немного, и множество кирпичных домов, укрытых друг от друга высокими деревьями. На площади хмурый Ленин вскинул голову и презрительно посмотрел в глаза ей, мол, вернулась? Повсюду ходили люди, стояли на перекрестках, смеялись в машинах, дети резвились на площадках, старики спускались из супермаркетов, и куда бы ни упал взгляд Есении, повсюду жизнь бурлила, как и много лет назад. Здесь все еще был свой роддом, больница, школы, колледжи, угольные компании, золотые артели, и ни на миг жизнь не остановилась в Тихом. Но город постарел, стал серым и уже не таким большим, каким ей казался в детстве. В отличие от материнских глаз, огонек в нем будто погас. Ей вдруг стало невероятно холодно и страшно в этом городке, словно повсюду затаилось зло или того хуже – она и забыла что. Неизвестная ей тоска ворвалась в душу, сорвала блеск глаз и сияющую улыбку, будто заставляя взглянуть на то, отчего столько лет она бежала. Но Есения и сама не помнила, отчего. Они поймали кочку, машина взлетела, и Есения ударилась головой. Михей рассмеялся, мама с укором, но мягкой улыбкой, посмотрела на него, а Есения отвернулась и вновь уткнулась в окно. Разглядывала серые пятиэтажки и всматривалась в лица прохожих, желая узнать в одном из них – Фила.

Дома, в одной из тех серых пятиэтажек, все осталось по–прежнему. В подъезде сделали ремонт, который давно уже канул во временную воронку и стал пристанищем алкашей и наркоманов. Сейчас, конечно, утром, там не было никого. Она поднялась по давно забытым лестницам на пятый этаж и вошла в свою квартиру. В узком коридоре были все те же оранжевые выцветшие обои, все тот же старый шкаф из красного дерева с раздвижными дверями. Все осталось по–прежнему, словно время застыло здесь на все десять лет. Она медленно сняла куртку, разглядывая квартиру. Михей поставил около полки с обувью ее кожаную дорожную сумку и радостно попривествовал дома. Повсюду пахло блинами, которые мама напекла к ее приезду, ее приторными духами и таким знакомым запахом стен, что у Есении мурашки пробежали по спине от ностальгии. Никогда прежде она не думала, что у стен бывает запах, но теперь ясно ощущала его, и благодаря ему перенеслась в прошлое. Моргала, видя себя шестнадцатилетнюю в трусах в коридоре, медленно ступала по скрипящему полу, рассматривая уже свой пятнадцатилетний призрак, стоящий у зеркала в прихожей и причесывающий себе короткие волосы. Сделала снова шаг и увидела себя семнадцатилетнюю, рыдающую перед этим же зеркалом за минуту, как разобьет его в дребезги от ненависти к себе и миру, который вырвал из ее невинного сердца любовь. Та Есения вдруг развернулась к ней и с презрением заглянула в глаза. Есения замерла, сердце билось где–то под челюстью, а под языком затеплела слюна. Семнадцатилетняя Есения вытерла слезы, рассматрела ее с нескрываемым отвращением и отвернулась. Если бы Есения не была журналисткой, не обратила бы внимание на эти воспоминания, но в глазах той Есении увидела подсказку, о которой вспомнит намного позже.

– Все в порядке? – одернул ее Михей.

Она испуганно отпрянула от него, и по вопросительному взгляду брата поняла, как должно быть странно выглядела в эти минуты в коридоре. Обняла себя за продрогшие плечи и прошла в кухню. На подоконнике больше не стоял телевизор, и даже не сидел уже давно умерший кот Барсик. Здесь появился свежий ремонт: красивые белые обои и новый телевизор висел под потолком. Все новое, только семья их – старая. За исключением одного, тут больше не было отца. Есения с тоской посмотрела на его улыбчивое лицо в черной рамке на подоконнике.

– Съездим на могилу завтра? – предложил Михей. – Папа так долго ждал тебя.

– Не заставляй меня снова плакать, – отмахнулась она. – Конечно, давайте съездим к папе.

Он умер, когда Есения училась в университете. Ей до сих пор было стыдно за то, что она не приехала на похороны, так и не побывала на его могиле. Боялась принять эту жестокую для нее реальность. Отец любил их, много работал на угольном разрезе, там и похоронил свое здоровье. Туберкулез.

– Вадим передал вам гостинцы, – вымученно улыбнулась, запивая блинчик сладким чаем. – Сейчас принесу.

– Ты тоже слабо веришь, что ее кто–то замуж взял? – с недоверием спросил Михей у мамы. – Угрожала ему? – поинтересовался он уже у сестры.