Кристина Терзи – Последний, кого я искала (страница 1)
Кристина Терзи
Последний, кого я искала
И пусть я очень далеко, к тебе вернусь
Чтоб надышаться красотой, оставив грусть.
Всем сердцем снова ощутить, что есть края
Где навсегда теперь живет, любовь моя…
Последний, кого я искала.
Глава 1. Время возвращаться домой.
В то знойное утро по всем телеканалам страны передали новость года – Михаил Топрыгин, он же «тихий маньяк» из глубинки Якутии, признался в очередном эпизоде, и был этапирован в город Тихий для следственных экспериментов. Есения прочитала эту новость в интернете, снова и снова читая о возвращении маньяка из ее юности на их общую малую родину. Она прикусила губу, сгорбившись над монитором, вычитывая каждое слово из новостной ленты. Такая доходчивость в своей журналистской работе была ее сильной стороной, но вдруг превратилась в назойливую паранойю. Она все глядела на лицо незнакомца на снимке – Михаила Топрыгина. Отчего он кажется ей таким смутно знакомым? Хоть десять лет назад, когда грянул скандал, ее не было в городе – она поступила в Московский университет.
– Все в порядке? – она резко отпрянула от монитора, испугавшись Демида.
Он вопросительно смотрел на нее с дымящей кружкой кофе, ведь знал наизусть, как часть их общей сцепки, где Есения была журналисткой самых горячих и провокационных новостей, а он – ее фотокорреспондентом.
– Да так, – закрыла она вкладку, профессионально переключая эмоции, но не в силах унять неизвестную тревогу внутри. – Ты чего тут с самого утра забыл?
– У нас же брифинг. Ты забыла? – Демид наклонился, всматриваясь ей в лицо. Она замотала головой, хоть и правда – забыла. – В последнее время, у тебя вечно все из головы вылетает, дорогая, пропей какие–то витамины. Наша работа подразумевает всякое, и ПТСР в том числе, – усмехнулся он, протягивая кружку с кофе.
Есения засмеялась, дрожащими пальцами перехватывая кружку и жадно глотая горячий кофеин.
На брифинге все журналисты их крупного интернет–издательства «Черная книга» с штабом в Кишиневе делились информацией по своим материалам, обсуждали ключевых героев, а главный редактор Вадим Александрович выслушивал их, делая поправки и добавляя задач. Есения смотрела на него и молчала, ведь пожертвовала, по ее мнению, двумя золотыми материалами о беженцах в Германии в обмен на то, что Вадим напыщенно назвал «материал века». Вот и сидела она, не слыша комментариев Демида, пребывая в смутной догадке, какой именно материал века сейчас ей предложит Вадим. Сама она более любила расследования в духе военной корреспондентки. Все эти военные преступления, терроризм, главари крупных группировок – были ее любимыми, не побоялась бы сказать она, ее Римской империей. Кто–то искал дофамин в любви, кто–то в карьере, а Есения находила его лишь в горячих точках, и как одержимая, не могла жить без этого пика, который постоянно завоевывала, каждый раз выбирая все более масштабную высоту. Иногда, она бралась и за репортажи в духе тру–крайма, где ей приходилось ездить в СИЗО и брать интервью у маньяков, серийных убийц и прочих маргиналов. За это она любила свою работу меньше, ибо ее эмпатия в такие минуты брала вверх над безбашенной овенской сущностью. Хоть бы Вадим не предложил ей заняться «тихим маньяком», и сама не знала, почему думает о нем целый час, не желая погрузиться в вереницу жутких деталей.
Вдруг, Вадим оперся на край стола с ее стороны и заглянул в лицо с торжествующей улыбкой, словно собирается совершить великий дар, который для Есении оказался проклятием:
– Вы сегодня как никогда молчаливы, Есения, а мы уже и заскучали без вашего капризного и буйного нрава, – она закатила глаза. – Из «Торбеевского централа» в Якутское СИЗО этапируют Михаила Топрыгина – серийного маньяка, который в две тысячи двенадцатом году был осужден пожизненно за серию удушений подростков, – сердце ее билось наперегонки с дыханием, и Есения вжалась в стул, желая унять эту неконтролируемую реакцию. – В ходе обнаружения очередных деталей его дел, он отправлен на дополнительные следственные эксперименты. И ты, дорогуша, возьмешь у него интервью, снимешь целый репортаж о судьбе жертв маньяка, целого города, и, наконец, выудишь мотив его преступлений, который он так тщательно скрывает вот уже много лет. Он действовал в городе Тихий, где ты выросла, выходит, время возвращаться домой.
– Во, дела, – протянул радостно Демид, и Есения посмотрела на его довольный вид. – Ты не рада?
– А твоя радость преждевременна, – холодно заметил Вадим. – Есения летит туда одна, и только когда наберет нужное количество информации, ты полетишь снимать все это дело. Я найду тебе работу, нечего тебе там делать, пока он будет по СИЗО шастать. Тебя все равно туда никто не пустит, мне еле удалось и ее туда пропихнуть. В Якутии, оказывается, не всех можно купить и со всеми договориться.
– Это тебе не Москва и не Европа, – она строптивно взглянула в лицо ему. – Там мерзлая земля, и характер у людей такой же мерзлый, стоический.
– Вот и умасли своего стоического, – язвительно прошептал в лицо, но попал в душу, заставив сердце бешено заколотиться.
– Без Демида я и шагу не сделаю, – скрестила руки на груди.
– Пререкаться будешь с мужем своим, – раздраженно процедил. – А на работе ты будешь делать то, что я тебе скажу. У тебя, в общем–то, нет выбора, выбор твоей карьеры делаю я, – она упрямо смотрела в его лицо, желая ответить, но держала себя в руках вопреки бушующему гневу. – Демид, у тебя тоже есть вопросы ко мне? Правильно, вот и Есения лучше бы молчала, да за умную сошла.
Есения наматывала мокрый локон на палец, листая вкладки браузера о «Тихом маньяке» в своей темной кухне. Десятки новостных статей, расследований любителей тру–крайм, веток на форумах, но ничего подробного. Выхватила карандаш и стала лихорадочно оставлять в блокноте заметки. Какие–то детали, случайные цитаты анонимов на форумах, небольшие подробности, но куда бы ни метнулся ее острый взгляд, всюду была поверхностность, которую Есения презирала в своей работе. Но это был якутский маньяк, и ждать среди информационного мусора что–то весомое из его биографии не приходилось. И все же, вопреки незнакомой ей дрожи в груди, ей нужна была зацепка – нить, за которую она потянет и развяжет этот клубок, под названием жизнь Михаила Топрыгина. Он душил подростков, а ведь работал учителем физкультуры в ее городе. Есения замерла от этой детали, навела мышку на эту ссылку и перешла на сайт гимназии, в которой он работал. Листала галерею и альбомы гимназии старых лет, но ничего толком не могла найти с ним. Перешла в новую вкладку и вбила название гимназии и фамилию маньяка. Единственная фотография с ребятами на каких–то соревнованиях, она перешла по следующей ссылке и оказалась на фотографии с тех же соревнований, но с ребятами из лицея, в котором училась она сама. Пальцы на мышке дрогнули, но Есения того не заметила, словно оцепенев, и перейдя на ссылку своего лицея. Вошла в галерею и стала искать свои школьные снимки. Не знала зачем делает то, но вдруг ясно возжелала вернуться к тому времени, когда сердце ее лишилось невинности. Долго искать не пришлось. На фотографии была ее лучшая подруга – Жека с сияющей широкой улыбкой и волнистыми волосами, она загородила ее шестнадцатилетнюю собой. Есения улыбнулась ей, а после, руки ее вдруг дрогнули. Рядом с Женей стоял тот, кого Есения тогда безумно любила, и кто безумно любил ее. Фил обворожительно улыбался, стоя в хоккейном свитере, и прижимал ее протянутую руку к своим пухлым губам.
– На кого так смотрит моя жена?
Она вздрогнула, облизнула пересохшие губы и откинула голову.
Вадим навис над ней, всматриваясь в экран ноутбука, но разглядеть бы ничего не смог, ведь легким движением пальца, Есения пролистнула фотографию. Вадим наклонился к ней, развернув на стуле к себе, увлекаясь ее губами, но Есения отстранилась и серьезно посмотрела в его лицо:
– Если ты продолжишь говорить со мной в таком тоне при коллегах, жены у тебя больше не будет.
– Жена дома готовит, да детей растит, а ты целыми днями ищешь проблем на свою пятую точку как журналистка. И как с журналисткой я буду с тобой говорить только как главный редактор, и не нужно губы дуть, мы не в детском саду, это работа и мое издательство.
– Я ни на день не забывала, что я подчиненная в твоем издательстве, – язвительно процедила и отвернулась обратно к ноутбуку, прочесывая сайты дальше.
– Не нужно вести себя так, словно ты обиженная женщина, – вздохнул он устало, никогда не воспринимая ее капризы всерьез.
– С матерью своей так будешь говорить, – отрезала она. – Не нравится? Бровки хмуришь, только не веди себя так, словно ты – обиженный мужчина, – язвительно уколола в ответ и надменно вскинула брови. – Билеты на самолет главный редактор мне купил, или это сделает муж?
– Завтра утром вылетаешь, – холодно оповестил ее и укрылся в душе от назревающего конфликта.
В целом, брак их никогда не был про семью и даже не про любовь. Есения же, так умело убедила себя в обратном, что сама в то поверила и каждый раз по–настоящему ее ранили его слова. Вадим был любящим мужем, и даже щедрым на ласку, но чаще всего она ловила себя на мысли, что то вовсе не от той истинной любви, а от удобства. Она была лучшей его журналисткой, мечтавшей о карьерной лестнице, и потому он мог крутить ею, как мог, а Есения и позволяла то, желая по карьерной лестнице не просто пройтись, а пробежать. Их отношения начались страстно, когда спустя пару лет в одном издательстве, на корпоративе, только разведенный Вадим, взял ее в свои пылкие объятия, и после каждый их рабочий день заканчивался то на столе, то в постели, то в машине. Страсть была такой испепеляющей, что у Есении горела душа от его взгляда, а от поцелуев, реки крови в ней бурлили, словно перед жертвоприношением ее одинокой душе. В Молдову тогда она переехала всего пару лет назад, была одинока в своей вынужденной эмиграции, которую совершила из–за работы в «Черной книге», и Вадим стал тем, кто ее одиночество скрасил. Нет, был еще Демид, но они были друзьями и товарищами, и чаще всего, лишь в стенах издательства и во время работы над материалом. Страсть же с Вадимом настолько дурманила ее кровь, что Есения перепутала то с любовью, а после и даже умудрилась выйти за него замуж. Но чем дольше длился их брак, тем ясней она видела, что ошиблась. И ей было с чем сравнить, ведь Фил с той фотографии любил ее не за пылкую страсть и послушание, во время которого мужское эго играет словно натянутая струна, а просто потому что она была собой – пылкой по нраву, и глубоко ранимой в душе.