Кристина Терзи – Коррекционный рост. (страница 8)

– У тебя нет зонтика? – сзади нагнал тренер и прикрыл ее своим зонтом.

Маша замедлила шаг и посмотрела на него с благодарностью за неожиданную помощь.

– Забыла.

– Тогда провожу до остановки, – тепло предложил он.

Хоть она и не улыбалась, но внутренне обрадовалась.

– А вон и звезда сегодняшнего мероприятия, – кивнул он в сторону Данила.

И тот его тоже заметил, насупив брови.

– Тебя ждет? – спросил Игорь Андреевич.

– Нет, – соврала Маша и прямо посмотрела на него. – Вы раньше тренировали только детей, а почему решили перейти к нам?

В его глазах она видела свое отражение. Красивое и юное, такое несчастное. Треснутая губа и ссадина над бровью, глаза, полные злобы, – кому такая может понравиться? Только самовлюбленному мажору с раздутым эго или неадекватному красавчику с нарциссическим синдромом.

Игорь словно читал ее мысли, потому что не спешил ответить, а лишь внимательно смотрел на нее. Капли дождя стекали по плотной ткани зонта, скатываясь прямо на ее руки, и она машинально схватилась за его ручку. Рука Игоря дрогнула под ее ладонью, и она испуганно одернула ее.

– Так вышло, – просто ответил он и отвел взгляд.

Перед ними возник Данил, оценивающе оглядел ее лицо и протянул руку:

– А что с твоим лицом?

Она отстранилась, краснея при мысли, что Антон все видит, и Игорь Андреевич тоже.

– Небольшой спарринг с твоей бывшей, – едко бросила, желая поскорее от него избавиться. – Ты что тут торчишь?

– Это Оксана сделала? Ну и дура.

– Следи за выражениями, – сдержанно обратился к нему тренер.

Данил с насмешкой и высокомерием взглянул на него, как на грязь под ногтями:

– А я тебя вот и не заметил, Андреич. Только давай без позерства перед дамой; ты всего два дня с нами, а уже порядком поднадоел.

У Маши перехватило дыхание от его наглости. Она заметила, как это неуважение больно задело их нового тренера. И эта последняя капля мгновенно склонила чашу весов в сторону Антона, молча наблюдавшего за их разговором.

– Какой же ты урод, – прошипела и своим резким взглядом вернула его на землю. – Ты кто такой, чтобы так разговаривать?

Брови у Данила взлетели, а Маша с улыбкой поблагодарила растерянного Игоря Андреевича и на глазах у обоих села к Антону в машину. И для верности чмокнула его в щеку. Не глядя больше на них, боясь увидеть на лице Игоря Андреевича равнодушие, злясь на Данила и его невоспитанность, рассматривала профиль Антона, и таким он ей «своим» показался, что стало легче. Он не ее тренер, с ним можно быть. Между ними определенно есть чувства, и он не такой нахал, как Данил. Обманываться этим Маша была рада, и потому всю дорогу до дома расспрашивала Антона о его делах, узнавая, что случилось с ним за те короткие недели разлуки. Впервые тот не закатил ей истерику из-за ревности, и это Машу тоже подкупило.

Из квартиры доносился запах еды, что было удивительно, ведь готовила почти всегда одна только Маша. Она разулась и осторожно открыла дверь. Мама на кухне суетилась у плиты, смотрела «Первый канал» и была в весьма приподнятом настроении. Улыбка просияла на лице Маши, но она спрятала ее, как только их взгляды встретились.

– Привет, кушать будешь? Я суп сварила.

Мама вытирала руки об фартук, оставляя на нем белесые следы. Маша скинула куртку и помыла руки. Послушно, как в детстве. С трезвой мамой – тоже как в детстве. На кухне так давно не пахло маминой едой, что Маша прикрыла глаза и глубоко вдохнула аромат горькой зажарки, мяса и бульона. Жар исходил от плиты, громко вещали новости, а она все дышала этим вечером и не могла надышаться. Давно ей не было так тепло и спокойно дома, так безопасно. Мама улыбнулась, поставив перед ней тарелку с супом и пиалу с хлебом. Осознанный материнский взгляд скользнул по ее лицу, и Маше на минуту стало стыдно, что в такой радостный момент она сидит со ссадинами.

– Что случилось с тобой? – мама обеспокоенно осмотрела ее.

А когда прикоснулась к ее губе пальцем, Маша чуть не заплакала. Мамины руки сладко пахли детством и супом. Они были такими теплыми и любящими, а она ведь совсем позабыла об этом ощущении материнского тепла. Настоящая мама!

– Одноклассница приревновала своего бывшего и набросилась, – Маша не шевелилась, боясь спугнуть этот миг.

– Тебе нужна помощь? – спросила и наклонилась, внимательно осматривая.

– Нет, – ответила, сдерживая слезы.

Янтарные глаза мамы, совсем как у нее, смотрели в ее глаза и ясно блуждали по лицу. От нее не пахло едким перегаром, которым в последние месяцы мама пропиталась насквозь, и ее одутловатое лицо выглядело лучше обычного. Мама посвежела всего за одну ночь.

– Я рада тебя видеть, – улыбнулась Маша и почувствовала себя счастливой.

Маминой.

– Приятного аппетита.

Мама вернулась к плите и продолжила что-то мешать в миске. Устало вздохнула и убрала волосы, прилипшие к вспотевшему лбу.

В тарелке у Маши плавал большой кусок говядины и маленькие макаронины в виде солнца. Она поймала одну и съела вместе с куском. Вкусно. Поймала лук и убрала на край тарелки, потому что терпеть его не могла.

– Ты ведь любишь лук, – улыбнулась мама, глядя на нее.

Маша сглотнула и не решилась поднять глаз.

– Я не люблю лук, – все счастье испарилось в одно мгновение, стоило ей произнести это. – Это Аврора любила лук.

Мама резко швырнула ложку в раковину, посуда зазвенела, задребезжала. Маша даже не дрогнула, давно привыкнув к таким срывам.

– Машка, какая же ты сучка, – прошипела мать, продолжая улыбаться, как ни в чем не бывало. – Поэтому тебе рожу-то твою и раскрасили.

Она подошла к ней, и Маша запрокинула голову, чтобы разглядеть ее лицо.

– Я думала, ты мне подыграешь. Сделаем вид, что мы нормальная семья, – мама криво улыбалась. – Зачем всякий раз напоминать мне о своей вине?

– И в чем же моя вина? – Маша поджала губы от досады.

– Ты виновата в том, что твоя сестра умерла.

Маша прикрыла глаза, все вокруг закружилось, а мама внезапно ударила ее по лицу. Щека вспыхнула, но она даже не дрогнула, привыкнув, что ее мама абсолютно больна. И, к ее сожалению, уже не способна была выздороветь.

– Не смей! Смотри мне в лицо, дрянь, – мама тыкнула в нее пальцем, глаза ее бешено метались.

Ударила ее по другой щеке, и Маша зажмурила глаза, позволяя себя бить. Жар пылал на лице, а от соленых слез жгло щеки. И, вопреки желанию, она никак не могла их остановить.

– Ревешь? Не понравился суп? – мама кричала, совсем неправдоподобно, будто сошла с экрана телевизора.

Схватила ее тарелку и швырнула в раковину. Суповые солнца поползли по грязному кафелю, стекая в раковину. Маша вытерла слезы, запихнув боль глубоко, туда, где всегда закрывала ее на засов уже семь лет. Сглотнула и посмотрела на маму равнодушно, как на душевнобольную, а та все не унималась.

– Заколебала ты меня, почему твой папаша не заберет тебя? – Маша молча впитывала материнскую злобу. – Сидишь тут, ходишь, раздражаешь. Лучше бы ты умерла, а не моя Аврора. Дура ты бестолковая, Машка.

– Я не заказывала концерт, и платить за него тебе не буду, – равнодушно подняла брови, ведь научилась язвить именно в этих отношениях.

– Дрянь, закрой свой рот, – мама брызгала слюной. – Тебя так папаша научил дерзить? Суки! Я хотела развестись с козлом Кондратьевым и уехать с Авророй в Питер, но нет, родилась ты. Пришлось сохранить семью с этим козлом. Моя красавица Аврора настрадалась от нашей поганой семьи, все из-за тебя. Если бы не ты, моя дочь была бы живая.

– Во вьетнамской войне тоже я виновата.

У мамы полопались капилляры в глазах от ее безразличного тона. Она схватила себя за волосы, и ее всю затрясло. Маша отломила кусок хлеба и стала жевать. Чавкая, чтобы еще сильнее довести мать, с наслаждением наблюдая, как у той лопается терпение.

– Ты тупая, Машка, тупая! – кричала мама, заметавшись по кухне. – С тобой даже нормально нельзя поговорить. С Авророй всегда было можно. И ее все любили. Она была красавицей. У нее никогда не было лица в синяках и этих твоих страшных наколок по всему телу.

– Мы нормально говорим на языке белой горячки, – равнодушно парировала Маша, чувствуя, как еще немного – и сама расплачется перед неадекватной матерью.

– Все! Надо выпить! Довела ты меня, дрянь, – мама выбежала из кухни, как ужаленная. – Может, у Людки есть водка. И не смей жрать суп! Это Сереже.

Когда дверь хлопнула, Маша запрокинула голову и закрыла глаза, медленно считая про себя до ста. Мама редко приходила в себя, и сейчас был не тот случай. При выходе из запоев она всегда срывалась на нее и говорила гадости, в которые Маша не верила, но все же винила себя. За Аврору и за мамины запои. Дерзкий язык – единственная защита, которой она обзавелась после смерти сестры.

В голове стучало, больно отдавало в висках, а по шее будто полз холод. Машу затошнило от нервов, руки заледенели, сердце неистово рвалось из груди. Хотелось ей опустить лицо на липкий стол и зареветь. Дверь, запертая Машей глубоко в душе, отворилась, и вся накопленная боль хлынула наружу. Дико заскребло в душе. До крови. До самого мяса. Она прижала ледяную ладонь к пылающей груди и попыталась успокоить себя, коснуться сердца и остудить его. Попросить его не разбиваться снова.

Чьи-то холодные губы коснулись ее лица над верхней губой, и Маша вскочила со стула, переполошившись.