Кристина Терзи – Коррекционный рост. (страница 5)

– У моей дочери день рождения, имею право, – бубнила мама.

– Это повод напиться в очередной раз? – крикнула Маша, и голос ее дрогнул.

– Отдай мне дочку, – мать тянулась к рамке с фотографией.

– Я тоже твоя дочь! – крикнула со всей ненавистью и взглянула на гостей. – Убирайтесь все отсюда нахрен! Быстро! Не позволю впутывать свою сестру в вашу аморальную попойку, уроды. Ненавижу всех вас.

– Закрой рот, сука! – отчим вскочил, и его грузная фигура выросла перед ней; он изо всей силы ударил Машу по щеке.

Она упала на пол, и мать выхватила фотографию, с безумным взглядом отшатнувшись. Маша вцепилась пальцами в пол и повернулась к отчиму, с залитыми ненавистью глазами посмотрела в его пьяные и заплывшие от ежедневных попоек глаза.

– Тронешь меня еще раз – я убью тебя.

– И сядешь, – ухмылялся отчим, усаживаясь обратно на стул.

– Меня папа отмажет, – Маша встала и взглянула на испуганную мать. – А тебя уже никто и никогда не отмажет от этого дерьма.

Она вышла из кухни и со всей силы хлопнула дверью. Стекло треснуло и рассыпалось на пол, отчим взревел, а Маша плюнула на его куртку у шкафа и прошла в свою комнату. Заперла дверь, сползла по ней на пол и зарыдала. Тихо, чтобы никто не услышал. Сильно, что капилляры в глазах начали лопаться. Душа разрывалась от острой боли, и перед глазами все поплыло. Она вытирала слезы, но они не унимались. От адской боли в груди Маша повалилась на пол и начала задыхаться – слезы душили и обжигали лицо. Сердце так сильно билось, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Маша почувствовала себя невероятно одинокой и никому не нужной, не любимой – мусором, который никто не хотел даже выбросить. Так она и гнила здесь, у матери под боком, вместе с ней и ее жалкой жизнью.

Телефон завибрировал, и она потянулась к нему, надеясь, что кто-то позовет ее погулять. Кто угодно и куда угодно, лишь бы подальше от этой убогой квартиры.

«Ты подумала? Можем у меня затусить», – написал Данил.

Маша тут же ответила, что сейчас приедет.

Встала и прошла к столу. Вывалила из рюкзака форму, учебники, косметичку. Достала ватные диски и стерла размазавшийся макияж, нанесла новый и ярко обвела губы помадой винного цвета. Нижнее веко подвела белой подводкой и снова густо накрасила ресницы. Достала из шкатулки черное колечко, которое всегда носила на правой ноздре вне гимназии, и продела его. Расчесала волосы и посмотрела на себя. Из зеркала на нее смотрела роковая красотка с насыщенными янтарными глазами, с короткими черными волосами и помадой цвета вина, похожая на вампиршу, и это в себе Маша очень любила. Будто не она еще несколько минут назад хотела исчезнуть из этого мира. Переоделась в свои лучшие дорогие вещи, снова натянула ботинки и вышла из комнаты, закрыв дверь на шпингалет. Прошла по осколкам от стекла мимо кухни. Услышала, как отчим зовет ее, захлопнула входную дверь и спустилась вниз.

На улице, когда она вышла из подъезда, в глаза ее ярко ударил свет от знакомых фар белого «Марка». Свет погас, и Маша разглядела Антона с Лерой. В блеклом свете фонарного столба из машины вылезла Лера и крепко обняла ее. Ее осветленные с желтизной волосы приторно-сладко пахли. Сегодня Лера подвела глаза синей подводкой и накрасила синей тушью, отчего ее и без того сапфировые глаза стали еще синее. Леру Маша очень любила, ведь они понимали друг друга как никто другой.

Родители Леры и Антона тоже запойно пили, а мать их пила даже во время беременности, потому на лице Леры было видно последствия пристрастие ее матери. Антон был старше сестры на год, но порок матери не отразился на его лице: он был чертовски красив. Как считала всегда Маша – страшно красив. Смесь такой красоты и дикого окружения делали из Антона жестоко нарцисса. Но Машу он любил, даже очень, что тоже ее не на шутку пугало.

Он вышел из машины, с улыбкой рассматривая ее, как глянцевую обложку. Его волосы, бритые почти наголо, были окрашены в блонд, в отличие от Леры, – в платиновый. В их районе по этой причине его прозвали просто «Белый». И он тоже любил татуировки, как и Маша.

– Ты куда? – Антон вопросительно уставился на нее. – Ты плакала?

– У Авроры день рождения, – напомнила Лера.

– Прости, – он провел пальцем по лицу Маши. – Я думал, Серега тебя обидел. Тогда бы я его убил.

– Все хорошо, – соврала Маша, потому что Антон и вправду бы его убил, а этого она ему не желала. – Я к Насте еду ночевать, чтобы не видеть эту их попойку. Сегодня то причина весомая, можно хоть всю ночь куролесить и страдать – и то якобы оправданно.

– Ладно, отвезем, садись.

Лера села сзади, а Маша – вперед.

Она не знала, что происходит между ней и Антоном после того поцелуя, и не была уверена в его значимости для них обоих. А Данил мог и вправду оказаться лучшим для нее вариантом, а Маше уж очень не хотелось повторить судьбу Авроры.

Антон потянул руку и крепко обхватил ее бедро у самого таза; она сжала его ладонь в ответ, чтобы не обидеть, ведь они все – друзья. Лера сидела сзади и громко смеялась, рассказывая о приключениях в колледже. Она была позитивной, считала Маша, наверное, потому что ее родители пили всю жизнь, и такая жизнь казалась ей привычной. Антон, в отличие от сестры, чаще хмурился, как и Маша, потому в него она и влюбилась. А еще он был сильный и в их районе самый крутой. Мог защитить от отчима и матери, хоть она этого и не просила. Всегда боялась того, что может сделать с ними Антон из-за нее.

Маша слушала смех Леры, но чувствовала себя плохо: из-за Авроры, из-за папы и из-за матери, которую она ненавидела, но все же еще очень любила. Папа однажды предложил снять квартиру, но Маша отказалась, потому что решила спасать маму. Если уйдет, мама точно умрет, а этого она не хотела. Слезы снова застлали глаза; яркие огни в темноте плыли, но Маша глубоко вдохнула, чтобы боль, сковавшая ребра, отпустила. Не помогло. Ей уже давно ничего не помогало.

За лесополосой показались разноцветные ряды гаражей. По грунтовой дороге, качаясь из стороны в сторону, они съехали вниз и остановились у гаража Антона, где вся их компания жарила шашлык и громко орала песни. Маша не успел выйти, как ее окружили пятеро друзей, обнимая и поднося к губам открытую бутылку пива. Запах, свербящий от матери этим вечером, вонзился в нос, и Маша упрямо отвернулась от бутылки и отошла в сторону. Дым от углей струился вверх, клубясь в пучине темных облаков и застилая алые следы исчезающих лучей солнца. Голоса ребят сливались в единый шум, пахло жареным мясом, музыка гремела из колонок, а Маша наблюдала, как ее юная жизнь ускользает и исчезает, оставляя лишь сожаления об упущенных возможностях. Хотелось смеяться со всеми, кружиться в вихре веселья, но в глазах все еще стояла пьяная мать, прижимающая фотографию Авроры к груди. Щеку жгло Сережиной пощечины, а в груди саднило так, что хотелось выплюнуть легкие и освободиться от этой нарастающей с каждой минутой тяжести.

– Что случилось? – Лера протянула бутылку вишневого пива, облизывая губы.

– Мать уже давно не просыхает, что еще могло случиться? – от усталости она взяла бутылку и сделала два глотка. – Сережа еще леща мне влепил за то, что их разгоняла.

– Урод, – Лера не удивлялась ничему, за свою жизнь видела и не такое. – Только Антону не говори. Он же убьет его.

– Конечно! Вот и промолчала.

Они оперлись о холодный бетон. Маша положила голову Лере на плечо и, наблюдая за мерцанием углей под шпажками шашлыка, принялась потягивать из бутылки, словно слоненок на водопое, наполняя себя легкостью, чтобы затуманить вечно бушующий разум.

Но эйфория не отпустила ее даже тогда, когда машина остановилась у огороженного элитного жилого комплекса, в котором жил Данил. Маша лежала на велюровом сиденье и наслаждалась его мягкостью, пальцами блуждая по ворсу, будто в бреду хватаясь за этот призрачный покой. Антон и Лера смеялись, наблюдая за ней. Маша тоже громко рассмеялась и посмотрела на Антона. Он улыбнулся, и эту улыбку она, наверное, любила. Потянулась к нему, и они горячо поцеловались, как тосковавшие друг по другу влюбленные. Открыв глаза, она увидела в его радужке свое радостное отражение. Наверное, это и была любовь, о которой все говорят и которую все хотят, но почему-то Маша не чувствовала ее в сердце.

– Позвонишь завтра? – шепотом спросил Антон.

– А я не знаю, – блаженно ответила Маша, вываливаясь из машины. – У меня уроки до пяти.

– Целую тебя! – крикнула с заднего сиденья Лера.

И Маша послала ей воздушный поцелуй, хлопнув дверью.

В квартире Данила свет лился лишь из его комнаты – пурпурным свечением, сочащимся из-под двери и струящимся по мраморной плитке. Они прошли туда, и его комната оказалась втрое больше комнаты Маши. Плазменный телевизор тянулся по всей стене, а длинный письменный стол под ним был заставлен одеколонами, аксессуарами и редкими учебниками. Имелась целая гардеробная и даже собственная ванная комната. Маша с одобрением кивнула и по-хозяйски завалилась на его широкую кровать, укрытую шелковой тканью серебристого цвета. Матрас был таким мягким и приятным, что Маша закрыла глаза на секунду и чуть было не провалилась в сон.

Данил сел напротив нее, широко расставляя ноги и изучая каждый миллиметр географии ее тела. Она нравилась ему, не выделяясь внешностью из толпы разношёрстных красавиц, брала своим на редкость пламенным характером. Сама Маша вряд ли подозревала, сколько подобных Данилу мотыльков летело на ее внутренний огонь, что горел вопреки саднящим сердце печалям.