Кристина Терзи – Коррекционный рост. (страница 4)

Сквозь рваную листву самой высокой лиственницы у их корпуса блестели лучи уходящего солнца, пробивавшиеся сквозь лиловые тучи. Все шли домой, а в гимназии продолжал гореть свет под звонкий детский гам. Маша спустилась на мокрый асфальт. В этом году осень пришла раньше обычного, а дождь настойчиво моросил. Она натянула капюшон куртки, вглядываясь за ворота. Машин было много, но ни одна не принадлежала ее папе. Она провела пальцем по мокрой оградке у газона, собирая в ладонь воду, и села на то место, где вытерла. Ветви деревьев кланялись к ней и гимназии, касаясь раскидистыми ветвями влажной травы и асфальта. Город за территорией промок; фасады ближайших домов влажно сияли крупными пятнами. Дождь усиливался, и Маша уже промокла до нитки. За высоким забором из железных прутьев просигналил ее папа, сидевший в теплом и сухом «Лексусе». Она встала и побрела к машине, стряхивая с себя дождевые капли.

– Ты опоздал, – с укором заявила вместо приветствия.

– Извини, доча, много работы, – он одарил ее легкой улыбкой, в которой ей не удалось прочесть ни капельки стыда.

Они выехали на центральную улицу, по обеим сторонам которой тянулись одинаковые пятиэтажки серого и желтого цвета. Под крышами остановок толпились люди, теснясь друг к другу из-за усиливающегося ливня. Вода стекала по окнам, стекла в машине потели, а Маше было холодно из-за промокшей одежды. Папа ответил на звонок и говорил все десять минут, пока они ехали до цветочного магазина. Вернувшись оттуда, передал ей букет белых лилий, и они поехали дальше, все еще молча, как чужие.

– Как в школе? – наконец спросил папа.

– У нас новый тренер, а завучиха опять хвасталась твоей-моей фамилией.

Папа улыбнулся.

– А что еще ей делать?

– Тренер хороший, лучше Валерия Сергеевича, мне так кажется. Добрее он, что ли.

Она удивилась, с каким теплом отзывается о едва знакомом человеке, и нервно затеребила пальцы.

– А что с Валерием Сергеевичем не так? – отрешенно спросил отец.

Искренне ли интересовало его это, Маша не смогла понять, но поделиться с папой хотела всем.

– Он постоянно орал, между прочим.

– Подожди, и этот начнет орать, с вами по-другому нельзя, а то от рук отобьетесь, – засмеялся он.

Она оскорбленно посмотрела на него, затем отвела взгляд, потому что папа намекал на нее и на татуировки на всем теле, за которые лишил ее карманных денег и не разговаривал весь август. И сейчас заговорил только потому, что у Авроры был день рождения.

– Как дома? – спросил он, совершенно неожиданно, потому что обычно его не интересовало это.

– Как всегда, – Маша царапала кутикулу, нервничая из-за одной мысли, что скоро вернется туда. – У матери все как всегда.

– Бухает?

– Каждый день, – ком застрял в горле и начал царапать до слез, но она не хотела показаться слабой, потому что ее папа слабаков не любил.

– С кем?

– С Сережей из соседней общаги.

– Он тебя обижает?

Маша даже удивилась, потому что раньше его и это не волновало.

– Нет. Я себя в обиду не дам.

– Я тебя тоже в обиду не дам, – посмотрел на нее. – Если обидит, скажи.

– Хорошо, – внутри – между ребер – расцвело, и она улыбнулась, отвернувшись к окну.

Но улыбка была недолгой. Они остановились, и Маша выпрыгнула из машины в густую глину, крепко держа цветы. Выругалась, отряхнулась и пошла за папой. Они прошли за ограду, и тогда папа крепко взял Машу за предплечье и прижал к себе. От такой нежности в глазах у нее все поплыло, ведь она давно не чувствовала папиной любви. Вместе они спустились и остановились у низкой роскошной оградки, за которой стоял высокий камень с выгравированным лицом ее старшей сестры Авроры. Маша присела на корточки и положила букет у ее изголовья. Семь лет назад ей было столько же, сколько сейчас Маше. Папа закурил, молча смотря на свою старшую дочь. Маша встала и спрятала руки в карманы, а слезы, как всегда, прилипли к щекам. За семь лет без сестры она так и не смирилась с ее внезапной и трагичной кончиной.

Аврора легла под поезд и погибла, оставив прощальный пост на своей стене в социальной сети. На фотографии, приложенной к посту, она стояла позади десятилетней Маши и крепко прижимала ее к себе. Улыбалась, будто не планировала умереть уже тогда. И в том посте она написала, что ненавидит своих родителей, и всю жизнь держалась особняком от отцовской и материнской нелюбви ради младшей сестры Машеньки. Только ради нее, но и это однажды стало для нее пыткой, потому она уходит. В конце Аврора добавила, что, может быть, после ее поступка родители научатся любить. Может, хотя бы Маше повезет.

Но Маше не повезло, и это мучило ее еще сильнее. Она плакала и смотрела на папу, думая о том, что чувствует сейчас он. Думает ли о последних словах Авроры в том посте или ему, как обычно, все равно? Вытерла слезы и припала горящим поцелуем к каменным устам сестры. Все еще любила ее больше всех и одновременно ненавидела за то, что та ее оставила с ними – неумеющими любить, думающими только о себе. Оставила совершенно одну.

– Пошли, – сказал папа и прижал ладонь к лицу, высеченному на камне. – С днем рождения, доча.

Доча…

Они вернулись в машину и поехали по домам – он в свой элитный ЖК, она – в свой неблагополучный. Радио замолчало, и папа тоже молчал. Оба думали друг о друге, но ни у одного не нашлось смелости заговорить.

– Как у Алисы дела? – заговорила первая Маша.

– Английский три раза в неделю, французский – три раза, на художественную гимнастику ходит.

– Скоро в школу, – неловко ответила она.

Она провела пальцем по вспотевшему стеклу, рисуя сердце, сквозь которое капли дождя стекали по окну. Асфальт промок, стал черным, как и вечернее небо за ярким откусанным месяцем. Маша сцепила продрогшие руки в замок и посмотрела на папу. Когда Аврора покончила с собой, их и без того несчастливая семья распалась – папа ушел к любовнице, и там у него почти сразу родилась Алиса. Невероятно красивая и улыбчивая девочка, которую Маша в душе любила, но и ревновала, потому что тоже мечтала быть любимой папиной дочерью. Тоже улыбчивой и тоже красивой. Но папа назвал Машу «уродкой», когда увидел ее новые татуировки, и если бы она ушла из гимназии и бросила плавание, наверное, отказался бы от нее совсем. И тогда бы у Маши в этом мире осталась только пьющая мать, чья кровать никогда не пустовала, в отличие от ее сердца. Поэтому она терпела всех заносчивых одноклассниц и подстраивалась под стандарты папы, но все равно проигрывала идеальной Алисе и ее масштабным достижениям в столь раннем возрасте. И проигрывала даже умершей сестре, просто потому что та была мертва – и разочаровать его уже не могла.

Они остановились около ее многоэтажки, и Маша улыбнулась папе. Хотела попросить переночевать у него, но прекрасно знала, что он вежливо откажет, потому что новая его жена Машу не любила по определению. Из-за Авроры и ее «позорной» смерти.

– Ты злишься на Аврору? – наконец спросила она это. – За то, что дочь прокурора сделала это с собой.

– Мы с твоей мамой были кошмарными мужем и женой, и еще более кошмарными родителями, – Маша улыбнулась, потому что это все еще было так, хоть папа и не замечал этого. – И она была очень чувствительная, а мы были слишком заняты ссорами, чтобы увидеть, как твоя сестра страдала, – сдержанный, он тяжело цедил слова и не мог показать Маше свои слезы, хотя она их видела и так.

– А как узнать, что ты страдаешь? – спросила, потому что иногда ей мерещились собственные страдания.

– Ты не такая у меня, – она обрадовалась, потому что он назвал ее своей. – Ты сильная девочка – вся в меня.

Он крепко обнял ее, и Маше стало так тепло в груди от его любви, от близости к папе, по которому она каждый день скучала, вспоминая дни, когда жила вместе с ним и мамой. Когда мама не была пьющей. И эта ностальгия была фальшивой, ведь ни счастливой семьи, ни счастливого детства у нее не было.

Папа поцеловал Машу в щеки, в лоб, а затем в макушку, и снова обнял.

– Я люблю тебя, доча.

– И я тебя, пап.

Она открыла дверь и вышла под дождь, прощаясь улыбкой.

– Если понадобятся деньги, позвони.

Она кивнула и зашла в подъезд, нуждаясь совсем не в деньгах, но довольствовалась и этим.

Поднялась на свой этаж и принюхалась: едко воняло сигаретами, значит, в квартире происходила очередная попойка. Уверенно зашла внутрь и, прямо в ботинках, назло матери, сильно толкнула деревянную дверь, отчего стекло в ней задребезжало. В небольшой кухне сидело пятеро: мать, соседка, отчим Сережа и двое мужиков. На круглом небольшом столе скатерть вновь была измазана красной липкой настойкой. В граненых стаканах – вода, смешанная с томатной пастой, а рядом – наполненные до краев рюмки. Рядом лежали холодная яичница и утренние Машины бутерброды. В центре этого хаоса – фотография Авроры в черной рамке, где она была красивой и живой, не знакомая с такой матерью. Машей обуяла злость; она схватила фотографию сестры со стола и с ненавистью взглянула на пьяную мать:

– Какой позор ты устроила здесь! Мне стыдно за тебя.

– Ой, какая, в папку характером, – зажевала слова соседка, еле держась на стуле.

Мать вскочила, халат распахнулся, оголив ее нижнее белье, но ее это не волновало. Попыталась выхватить фотографию, но Маша крепко прижала снимок Авроры к себе, глядя в глаза матери. Так плохо ей стало, так больно и гневно за то, что мать сотворила с собой и с ней.