Кристина Терзи – Коррекционный рост. (страница 13)

Взгляд его скользнул по Маше, и он не увидел в ней ничего общего с Авророй. Та была нежной розой, а Маша – острыми шипами. Она обернулась, и их взгляды случайно встретились. Лицо Игоря исказилось от ужаса и раскаяния. Он поспешно отвел взгляд, но Маша сделала это раньше, повернувшись к своему спутнику. Руки незнакомого отморозка скользнули по ее телу. Игорь глубоко вздохнул, сквозь грохот музыки, услышав бешеный стук собственного сердца. Вскочил с дивана, пролез через друзей и вышел на улицу. Он смотрел в ночь, а перед ним стояли ее янтарные глаза. Вспомнилось, как Маша дерзко ухмылялась завучу, а потом смотрела на него с теплой улыбкой, будто они были знакомы всегда, словно он не причина ее несчастий. Он стирал кровь с ее губ и не мог представить, что эти глаза видели изъяны его души задолго до их встречи.

Ночью снилось ему прошлое, в котором Аврора была жива. Они с другом сидели на трибуне у бассейна, когда мать ее в норковой шубе кричала, высокомерно вскинув голову:

– Ты тупая, Аврора?

– Не говори так со мной, мам, пожалуйста, – умоляла Аврора, смущаясь перед парнями и пряча розовые локоны за уши.

– Хватит! Ты не достаточно стараешься, слышишь меня? Через месяц соревнования, а я краснею перед твоим тренером, как дура! Прекрати быть размазней и возьми себя в руки. Не позорь меня.

И глаза Авроры вновь наполнялись слезами. Тренер тыкал ее в бессилие, а ребята вокруг оставались равнодушны, будто не замечали, что Аврора все знает. И о другой женщине отца, и о том, что мать платит за ее победы на соревнованиях своим телом их тренеру.

Игорь не хотел больше работать с Машей, потому что она смотрела глазами Авроры, но была абсолютно другой. Не просила о любви, но требовала уважения. Смущалась под его взглядом, но не позволяла себя обижать. Игорь листал университетскую тетрадь и наткнулся на пометку на полях: «Коррекционный рост». Может, если помочь Маше не губить себя, у него получится стать для нее хорошим тренером. Она смотрела так, что внутри, за грудной клеткой, стало ныть. Игорь избегал ее пронзительного взгляда, поэтому выбрал наиболее безопасную тактику общения – сухую требовательность. Одноклассники ее шептались, что он с ней «так» из-за раздражения. На самом деле причина была противоположной. Осознал он это не сразу. Впервые – когда избалованный мажор навис над ней слишком близко и касался так, как Саша Оксану. Как пыталась самого Игоря касаться Яна. Но когда это делал Данил, внутри все переворачивалось, а в горле першило. Жар проникал через щеки и вспыхивал в груди. Он поменял Маше пару, но лишь сильнее ощутил эту липкую, грызущую ревность.

В трамвае, когда Маша засмеялась, глядя своими медовыми оттенка глазами, он признал наконец эту страшную правду. У Игоря был богатый опыт в любовных делах, но от Маши не слушался разум. В пустоте мыслей она говорила и говорила, заходила всегда без стука посреди обыденных дел и даже стала сниться. Ворочаясь в постели, Игорь чувствовал себя подлецом и извращенцем, но все же поддался искушению и зашел на ее страницу. Маша на фото была не такая красивая, как в жизни, – скорее, вызывающая и насмешливая; казалось, она смеялась над ним, над его чувством и над всем миром. Он нашел песню «Слота» и включил ее, прибавляя громкость.

– Блять, – Игорь увидел свое одурманенное лицо в отражении экрана и выключил музыку.

Нет, с Машей у них не может быть ничего общего, включая песен. Из-за гимназии и из-за Авроры.

Глава 5.

Сквозь плитку в ванной, через трещины в них, пробивалась зеленого оттенка плесень. Маша отодвинулась от пожухлой шторы, норовившей прилипнуть к ее мокрому силуэту. Слабый напор душа приходилось контролировать сдавливанием ржавого шланга. Зеркало напротив запотело и давно уже изуродовалось известковым налетом, но Маша все равно различала татуировку на плече, где рельсы исчезали в луне из морской волны. Она набила ее в память об Авроре: жизнь сестры оборвалась на рельсах, а в бассейне ей хотелось тогда жить. Уродливые шрамы под яркими татуировками на бедрах проигнорировала, как всегда игнорировала тот жуткий эпизод своей жизни. Уран и маленькие звезды – просто для красоты, а еще их любила Алиса, и Машу эта мысль грела.

– Я быстро, не психуй.

Сережа сорвал шпингалет, как всегда, и грузно плюхнулся на унитаз. Тот заскрипел под ним, будто вот-вот они провалятся к соседям и испачкают их экскрементами. Так чувствовала себя и Маша, когда отчим покушался на ее личное пространство. Ее охватила яростью, и она крикнула:

– Сука! Убирайся отсюда!

– Ладно тебе, Машуня.

Он со смехом стал теребить шторой, не заглядывая, но и не оставляя ее в покое. Маша подняла ногу и со всей силы вдавила ступней ему в лоб. Сережа грохнулся на пол, покряхтел, поднялся и вышел из ванны. В трезвом состоянии он боялся вспыльчивой Маши, когда пьянел – море ему было по колено.

Она с силой терла кожу мочалкой, отдирая его смешки и попытки прикоснуться к себе. К вторжению в свое личное пространство привыкла, но всегда отчаянно защищалась. Возможно, этим и отличалась от Авроры; Маша оставалась непробиваема даже под тяжестью суровой реальности. Отчим никогда не трогал ее как женщину, но она всегда этого боялась. Этим недугом, ей казалось, были больны лишь маргиналы, как ее отчим, но недавно поняла, что люди этим просто больно без различий социального статуса. Шпингалет снова затрещал, сердце заколотилось в груди, от страха дыхание сперлось. Шаг был мягкий – значит, вошла мама, что не сулило ничего хорошего.

– Машка, все хорошо?

– А что случилось? – спросила она с подозрением, ведь мама не трезвела со вчерашнего дня, и, к сожалению Маши, это не походило на материнскую заботу.

Мама заглянула за штору и обеспокоено подняла глаза к потолку. Маша последовала ее взгляду и уставилась на ржавое пятно. Вентиляция засорилась, и пар пропитал старую штукатурку желтизной.

– Сколько мух на потолке…

Маша недоуменно посмотрела на маму; та испуганно уставилась на нее:

– Я веточки зверобоя засунула в дверные косяки на кухне. По телевизору сказали, что они защищают от ведьм, – мама безумно смотрела на потолок, а после прошептала. – Людка зашла, я ей говорю: «Проходи в кухню», а она взяла и исчезла. Пройти не смогла, представляешь? Ведьма.

Маша задернула шторку прямо перед маминым лицом. Этот недуг ей тоже был хорошо знаком. Однажды, мама вынесла все ковры из квартиры, уверяя, что в них завелись клопы, хотя их там не было. Заклеивала окна в своей спальне газетами, чтобы Аврора перестала в комнату заглядывать и не знала о материнской зависимости. Маша в такие моменты чувствовала себя маленькой и бесцветной, абсолютно беспомощной. Слова ее не имели веса; мама только кричала, что это Машка – умалишенная. Однажды она рассказала папе, и он сказал, что это, наверное, «белочка». Спокойней Маше от того, что «этому» дали название, не стало. Теперь она стояла за шторкой и глотала подступивший ком. Чувствовала себя бессильной, маленькой и самой больной среди них – здоровых. Терла себя мочалкой и продолжала игнорировать стоящую за шторкой маму. Под кожей вибрировал ужас, в глазах плыло от слез. Ей было жалко и маму, и себя, потому что вылечить маму было невозможно без ее согласия, а мама не считала себя больной. «Да, семь лет уже пьет, так у нее дочь погибла. Да, видит всякое, но это правда – все люди черти, а духи умерших бродят по крыше».

– Людка – дрянь, хочет у меня Сережу увести. Привороты делает… Машка, их надо выгнать, а то весь потолок загадят.

– Лучше за Сережей присмотри, – Маша отодвинула штору и наклонилась к матери. – А то, вдруг, и унесут к Людке на своих мушиных крыльях его эти мухи.

– Машка, ну ты и дура набитая, – рассмеялась мать. – Он же тяжелый.

– Может, он мушиный король?

Маша засмеялась, как умалишенная, – так себя и чувствовала. Высмеивать мамину паранойю оказывалось легче, чем изводить себя по ночам настойчивыми мыслями о помощи. Она представила мух, стерегущих Сережу, и заржала. Это вправду было бы забавно, если бы ее спасли от этой семейки мухи.

– Ой, ну ты и дура, Машка, – махнула на нее мама.

Она задернула штору и подошла к зеркалу у раковины. То висело криво, и мама отражалась в нем искаженной.

– Сережа хороший, не то что твой отец-придурок, – Маша яростно терла волосы пеной, чтобы не слышать это вновь. – Я залетела от него в школе и родила Аврору. Ой, как меня этот кобель любил, пока не начал налево бегать к своим коллегам сраным. А я была такая молодая и красивая. Не знаю, в кого ты такая страшная, Машка, уродилась, но Аврора была красивая – вся в меня. Мужики толпами за нами бегали, а не как этот твой уголовник из соседнего дома. Никогда, кстати, тебя больше ни с кем и не видела. Ну, это и понятно: ты уродилась вся в папашу, – мама говорила с притворной улыбкой, как актриса из погорелого театра. – Внешне, мозгами и характером. Так же по кругу пойдешь, как и он.

Маша молчала, потому что не воспринимала маму всерьез. Она вылезла из ванны и потянулась к полотенцу, но мама обернулась и уставилась на нее, словно на медицинском осмотре.

– Ты что, из тюрьмы? Что за наколки? – мама заржала.

– Шаблонная шутка, обнови прошивку, – терпеливо посоветовала Маша. – Ладно, наслаждайся.