Кристина Терзи – Коррекционный рост. (страница 15)

Маша наблюдала за ними, продолжая сидеть на кафеле и истекать водой.

– Если честно, моя рука тяжелеет только при видео вон того товарища, – указал на увлеченного телефоном Данила. – Поэтому заканчивай с драмой, мы не в драмкружке, – твёрдо парировал.

Данил уставился на Игоря Андреевича, убирая телефона на скамейку:

– Эй, Андреич, а я-то что сделал?

– ТикТоки* будешь снимать в свободное от тренировок время, услышал?

– Злой такой сегодня, тебе что, бабы не дают? – Данил встал и вальяжно подошел к бассейну. – Возьми уроки у меня по обольщению женщин. По секрету, я даже Машку обольстил.

Данил закинул локоть ему на плечо, будто они закадычные друзья.

– Пфф, – Маша рассмеялась, вставая. – Чаще повторяй эту мантру перед зеркалом, и тогда твое самомнение станет еще больше.

– Очень интересно понаблюдать за уроком малолетки по обольщению не девушек, а прямо женщин, – Игорь Андреевич аккуратно снял его руку. – Лучше отойди, а то это может быть заразно. Ой, – он оглянулся на Лену и приложил руку к груди. – Извини, что нарушил субординацию.

Лена показала большой палец и раздраженно закатила глаза.

– Ты меня недооцениваешь, – самоуверенности Данила можно было позавидовать. – Да, Машуля? – сладко подмигнул ей.

Маша тоже закатила глаза.

– И каких же женщин ты обольстил до этого дня? – Игорь Андреевич прикусывал губу, сдерживая смех.

Все собрались вокруг и стали греть уши, улыбаясь.

– Не поверишь, Андреич, если скажу, – блаженно улыбался Данил.

Саша засмеялся, встав рядом с Машей.

– Да, не переживай, я и так не верю, – он потерял интерес к их болтовне и дунул свисток, оглушив всех. – Похихикали? Теперь – работаем.

В раздевалке впервые царила тишина; от усталости даже громкая Яна притихла. Сидела молча у зеркала и подводила себе брови. Лена сгорбилась над телефоном, Мила и Настя сушили волосы, а Маша стояла под душем и не спешила. Не хотела опоздать на следующий урок, но она решила дождаться Оксаны. Теплая вода стекала по ее ногам и устремлялась в слив. Бело-голубая плитка покрылась испариной, выступающие на ней капли, словно наперегонки, сбегали вниз. Пар клубился под потолком, и Маша глубоко вдыхала его, как во время ингаляции. Она думала о сестре.

Аврора была лучшей пловчихой в этой гимназии, и ей пророчили блестящее будущее. Она также мылась в этом душе, ходила по плитке в тапках или босыми ногами, уставала в бассейне и спорила с тренером. Возможно, тоже влюблялась или запутывалась в себе. Маша пыталась вспомнить, был ли у Авроры парень в последнее время, но перед глазами стоял лишь ее звонкий смех и светло-розовые волосы до груди, которые она никогда не убирала в прически. Аврора была отличницей и всегда крутилась на стуле в их комнате, пока Маша рисовала. Улыбалась и давала советы. Всегда учила быть внимательнее к людям и находить в себе силы помогать другим. Аврора считала, что сила – в умении поддержать. Хотя сильной себя не считала, но сочувствию ей было не занимать. Маша вспомнила, как Аврора выиграла первенство города, и о ней писали в газетах. Помнила, что после празднования этой победы та ревела всю ночь на соседней кровати. Смотрела в потолок и тихо стонала, как раненный зверь. Потом стала худеть, перестала смеяться, а потом погибла. Маша и не заметила, как раздевалка опустела, а она снова плачет от тоски по сестре. Что та победа с ней сделала? А если победа сделает что-то и с самой Машей? Кто тогда будет следить за мамой? Кто будет рядом с Лерой?

Она вышла из душа и переоделась. Перед глазами всплыли родители, которые стояли над Авророй и твердили, что не дадут ей бросить спорт, чему-то не веря. Маша стояла, затаившись в коридоре в куртке, и потела, подслушивая их. Папа обвинял маму в плохом воспитании, мама – отца. Аврора плакала, и Маша тогда впервые заметила, как исхудали ее руки. Та поднесла их к лицу, и рукава сползли, обнажив иссохшие запястья.

Маша сушила волосы, рассуждая: заметили ли это тогда родители и за что же они ругали Аврору, если она стала победительницей?

В раздевалку вошла Оксана с покрасневшими от слез глазами. Она не заметила Машу, села у своего шкафчика и стала рыться внутри. Пальцы у нее дрожали. Маша выключила фен и осторожно подошла, крадучись, как к дикому зверьку. Присела рядом и затаила дыхание, будто им могла спугнуть Оксану.

– Что случилось? – тихо спросила.

– Тебе-то что? – огрызнулась Оксана, избегая взгляда. – Все тебе надо знать, да? Чтобы потом тыкать в это?

– Я хочу помочь.

Маша слышала свой голос и не узнавала его – такой кроткий и спокойный, будто сама Аврора вселилась в нее и говорила. Не верилось, что она сидит и пытается помочь Оксане.

Та обернулась и с раздражением прошипела:

– Убирайся отсюда.

– Он тебя обидел?

– А что? Побежишь морду ему бить? Защитница хренова, – Оксана стала переодеваться, швырнув купальник на пол. – Себе помоги лучше. Плаваешь, как дохлая селедка.

– Сомнительно, – усмехнулась Маша, снова став собой. – Ладно, как хочешь. Только не сделай глупости.

– Ах, у тебя синдром спасительницы? – Оксана закатила глаза. – Не ссы, я ничего не сделаю плохое этому хорошенькому телу.

– Тоже сомнительно, – наигранно возмутилась Маша.

Оксана нахмурилась и внезапно рассмеялась.

– Лучше свали побыстрее.

Маша кивнула, закинула портфель на плечо и направилась к выходу. Оксана окликнула ее у двери.

– Спасибо за участие, – без тени сарказма поблагодарила она.

Сдержанная улыбка тронула губы Маши, и она вышла.

Маша вышла из такси под низкое темное небо и пообещала папе по телефону, что придет на день рождения к младшей сестре. Луна ярко горела над общежитиями, танцую «Лунную сонату» в кругу сияющих звезд. Маша подошла к подъезду, и тень от козырька упала на ее ботинки. Посмотрела на обшарпанные стены со следами от объявлений, остатками клея и номерами телеграм-каналов, сулящих заработок от 250 тысяч. Маша усмехнулась, прекрасно понимая, о каком «заработке» шла речь.

В кустах кто-то застонал, но рассмотреть что-либо было невозможно из-за плохого освещения. Тени от полуголого дерева падали на асфальт, ветки дрожали – значит, звук шел из-за низкой ограды у первого этажа. Маша заглянула под дерево. Там лежала женщина с голыми ногами, на которой был только один носок. Маша оперлась на ограду и наклонилась, вглядываясь в темноту. Женщина снова застонала и попыталась подняться. Тошнота подкатила к горлу, сердце забилось от страха, что та умирает. Оглянувшись и не увидев никого поблизости, она переборола страх и перелезла через ограду. Присела на корточки рядом с женщиной и с ужасом узнала в опухшем лице свою мать. Коленки у той были в крови, а на лице виднелся свежий синяк.

Машу затрясло. Она приложила ухо к груди матери и услышала частый стук сердца. Ее бросило в жар, руки дрожали, но Маша, твердя «мама», пыталась ее поднять. Та икала, с трудом приподнимаясь. Когда удалось усадить ее, Маша откинула растрепанные рыжие волосы с ее лица и спросила строго, как учительница:

– Это что такое происходит?

Мама была пьяна так, что Маша не могла припомнить, когда видела ее такой в последний раз. Та оттолкнула ее и попыталась встать сама, но безуспешно, переваливалась из одной стороны в другую.

– Вали дрянь! – прорычала мама, с трудом выговаривая слова.

– Мам, приди в себя, это я – Маша.

Она потянула ее на себя, и, наконец, удалось поставить маму на ноги. Они пошатнулись и оперлись на ограду. Мама тяжело дышала перегаром ей в лицо, от чего Маша щурилась и отворачивалась. Перебравшись обратно, помогла и маме.

В свете фонаря мать наконец-то признала дочь.

– О, Машка, ты нахрен меня сюда притащила?

Оттолкнула ее и снова упала.

Маша вновь потянулась помочь, но та от помощи отказалась.

– Я тебя наоборот тут нашла, что это за фигня? Что у тебя с лицом? Где твоя обувь? Как тебе не стыдно? Где ты так напилась, мам?

– Ты что, дура? – мама искренне возмутилась. – Я не пьяная, помоги.

Она потянулась к Маше, и с ее помощью поднялась.

– Не пьяная? Я больше не могу это выносить, – ее трясло, тошнило, а глаза не переставали щипать слезы.

– Да, не терпи, вали, как и твой папаша, – мама важно выпрямилась и, едва передвигая ногами, побрела к подъезду.

– Если бы я тебя не нашла, ты бы тут замерзла и умерла! Ты в курсе, что творишь? – крикнула Маша в отчаянии. – Прекрати так бухать!

– Слушай, иди нахрен, – отмахнулась мать, как от надоедливого комара. – Безмозглая.

– Пожалуйста! – крикнула матери в спину.

Дверь за ней захлопнулась, и Маша опустилась на холодные ступени, тихо плача в ладони. Те пропахли запахом маминой зависимости. От бессилия слезы не прекращались, колени дрожали, и по всему телу пробежали мурашки. Руки не слушались, внутри все горело и разрывалось. Под ребрами закололо, прохладный воздух больше не поступал в легкие, и от жары этой Маша расстегнула куртку. Она пыталась успокоиться, но истерика лишь нарастала. И никому не было до нее дела, а свет в окнах на первом этаже продолжал загораться.

С утра она долго сидела в ванне, пытаясь снять следы ночной истерики. Веки опухли от слез, и Маша теперь стала больше походить на пьющую мать. Сережа долбился в дверь, но она намертво прикрутила шпингалет, и теперь никто не мог нарушить ее покой. Ругань доносилась через щель вместе с материнскими воплями; Маша прибавила громкость на телефоне и продолжила равнодушно слушать музыку. В этом она видела свою силу; каждая истерика притупляла чувствительность, и ей казалось, что скоро сердце окоченеет окончательно. Будто это не орган, качающий кровь, а самый настоящий сейф для чувств. И их было так много там, особенно плохих, подобно вирусу, разрушающему ядро, они также уродовали ее юное сердце.